— Контролируемая мощность. Мне от этого спокойно.
Она фыркает звуком, от которого у меня всякий раз в груди что-то переворачивается на бок.
— Только ты мог влюбиться в грузовые вагоны.
Мы выходим на середину. Внизу двенадцать параллельных путей, стрелки, семафоры, и далеко справа локомотив тянет состав с цистернами, медленно, тяжело. Диспетчер бормочет в динамик, слова расплываются в воздухе. Я опираюсь на перила и чувствую, как с каждой секундой мой мозг замедляется, выравнивается, этот мост всегда действовал на меня так, здесь я могу думать не считая микровыражения на чужих лицах, не выстраивая алгоритмы ответных реакций.
Марина облокачивается на перила рядом, ложится предплечьями на металл. Ветер шевелит косички.
— Ты, кажется, впервые так много говоришь. Тем более о себе.
— Вне зала проще. И проще, когда не нужно тратить ресурс на то, чтобы держать лицо.
Я говорю это и думаю: она сейчас поймёт, что я признался в том, что моя вежливость стоит мне усилий. Что каждая мягкая фраза, каждая социальная улыбка, каждый раз, когда я не срываюсь, это работа, энергозатратная, истощающая. Нормальные люди вежливы на автопилоте. Мне приходится пилотировать вручную. Она может счесть это жалобой, или слабостью, или чем-то отталкивающим, и любая из этих реакций будет обоснованной.
— То есть лицо требует ресурса.
— Постоянного.
Она поворачивает голову, и в закатном свете её глаза из зелёных делаются жёлто-зелёными, и я вижу в них не жалость, не отвращение, а вопрос, который она задаёт наклоном бровей, не размыкая губ.
— С тобой требуется ещё больше ресурса.
Это правда, и я произношу её не для того, чтобы обвинить, а для того, чтобы она знала: когда рядом с ней мне труднее быть «нормальным», это не потому, что она плохая, а потому, что она единственная, кому то, что под маской, хочет показаться, и удержание маски при таком давлении требует вдвое большей мощности. Я надеюсь, что она считает именно это, а не «ты мне мешаешь».
— Тогда я просто не буду на тебя смотреть.
Она отворачивается к рельсам. Она считала правильно. Она поняла, что я не жалуюсь, а предупреждаю, и её ответ — это не обида, а стратегия: если мне легче без её глаз, она уберёт глаза. Это такой уровень заботы, который маскируется под грубость, и я узнаю этот приём, потому что пользуюсь им сам.
Я стою рядом и смотрю, как товарняк уходит вправо, цистерна за цистерной, и стук колёс заполняет тишину, которая могла бы стать опасной, и мне хорошо. Здесь, на этом мосту, мне всегда хорошо.
От того, что она рядом, мне лучше, чем хорошо. Это слово, «лучше», не передаёт масштаба. С ней рядом мост перестаёт быть убежищем от мира и становится местом, куда мир допущен, но только в её лице, и вот эта мысль, что она единственный мир, который я хочу впустить, пугает до звона в ушах, потому что раньше я не хотел впускать никого.