И в её голосе нет страха. Нет осуждения. Есть интонация человека, который примеряет новую информацию к уже существующей картине и обнаруживает, что деталь ложится точно, без зазора.
— Я странный.
— Странные люди коллекционируют марки, Марат. Или разговаривают с кошками. Ты описываешь что-то другое.
— Да. Другое.
Она произнесла моё имя. Не фамилию, не «Вознесенский», которым она держит дистанцию, а имя, и оно прошло через гарнитуру в мой шлем и легло мне на затылок, как ладонь, и я думаю о том, что за последние минуты она ни разу не отшутилась, не ударила сарказмом, не выставила колючки. Она слушает. Это Марина, которую я не видел, та, которая бывает только наедине с собой и, может, сестрой.
Промзона начинается складами, потом идёт полоса пустырей с бетонными плитами, потом рельсы, много рельс, серебристые нитки, уходящие в обе стороны к горизонту. Мост горбится над ними, бетонный, узкий, с металлическими перилами. Достаточно близко к сортировочной, чтобы долетал обрывками голос диспетчера, нечленораздельный, и достаточно далеко, чтобы он не оглушал.
Я торможу на площадке перед мостом. Глушу двигатель. Тишина входит в шлем слоями: сначала шорох остывающего мотора, потом ветер, потом поезд, далёкий, тяжёлый, гружёный, и стук колёс по стыкам, ритмичный и бесконечный.
Её руки соскальзывают с моего живота, и мышцы протестующе сокращаются, каждое волокно косой мышцы пытается вернуть её ладони обратно, и я знаю, что она чувствует это.
Она слезает первой. Я за ней, стягиваю шлем, и вечерний воздух ложится на мокрые от пота виски. Нашариваю очки во внутреннем кармане, надеваю, и мир снова обретает знакомые рамки.
Марина тоже снимает шлем, ставит на седло и смотрит на мост, на рельсы, на далёкие огни сортировочной. Я смотрю на неё и пытаюсь прочитать реакцию: линия плеч расслаблена, подбородок не задран, руки свободно вдоль тела. Она не в боевом режиме. Она рассматривает место, которое я ей показал, и не торопится его оценивать.
— Поезда, — говорит она.
— Да.
— Серьёзно? Тебе нравятся поезда?
— Мне нужен шум. Они шумят предсказуемо. Расписание, маршрут, скорость, всё рассчитано. И при этом от них дрожит земля.
Я иду к мосту, она в полушаге рядом, и я осознаю, что её шаг подстроился под мой: чуть шире, чем ей удобно, чуть быстрее, чем её обычный темп. Она это делает бессознательно, и в аналитичной части моего мозга загорается значок: зеркалит кинетику, высокий уровень подстройки. Остальная часть мозга, та, которая горит, а не считает, отмечает, что она идёт рядом, не позади, не впереди, и это выбор, и выбор говорит о равенстве, которое она требует, даже когда не требует вслух.