Я перестраиваюсь в левый ряд и обхожу маршрутку.
— Ты везёшь девушку на железнодорожный мост в промзоне.
— Да.
— И не видишь в этом ничего странного.
— Вижу. Но там хорошо.
Обгоняю фуру, её пальцы снова сжимаются от ускорения, на этот раз ногти глубже, и я втягиваю воздух сквозь зубы и надеюсь, что гарнитура не передаёт такие тихие звуки, но по тому, как замирают её руки, понимаю: передаёт. И она сейчас думает о том, что только что сделала со мной, и решает, повторить или отступить. Я знаю, потому что её пальцы подрагивают, мелко, нерешительно, и это не её боевой тремор, это другая вибрация, от которой у меня сжимается что-то в груди.
— Я там читаю. Молчу. Иногда мне нужно молчать в месте, где никто не трогает.
Я произношу это и сразу слышу второй слой, который она тоже услышит: я везу её туда, куда не вожу никого. Мне нужно было подумать, прежде чем открывать рот, но рот открылся сам, и слова вышли, и теперь они стоят между нами, и я чувствую, как она обрабатывает их, пауза длится ровно столько, сколько нужно умному человеку, чтобы пропустить информацию через три фильтра: «что он сказал», «что он имел в виду», «что это значит для меня».
Она молчит три секунды. Потом:
— И ты везёшь меня туда, где тебя никто не трогает.
Вот так. Она прошла все три фильтра и вышла с точным выводом, и голос у неё при этом не торжествующий, не ироничный, а тихий, с той осторожностью, с какой берут в руки вещь, которая может оказаться хрупкой.
— Да.
— Не боишься, что я тебя там трону?
Челюсть сжимается под шлемом, подбородок упирается в мягкую обивку, и я слышу собственный выдох, который выходит длиннее, чем нужно. Она спрашивает это с вызовом, но под вызовом лежит настоящий вопрос, и я думаю о том, что правдивый ответ её испугает, и одновременно о том, что неправдивый она считает в секунду, и я устал врать этой женщине, устал физически, лицевые мышцы гудят от ежедневной работы по удержанию маски, и шлем закрывает лицо, и она не видит, и можно расслабиться хоть на чуть-чуть.
— Боюсь.
Её большой палец ведёт по моей коже дугу. Медленную, от пупка влево, по косой мышце, вниз на сантиметр, и обратно. Это не случайное движение, у него слишком чёткая траектория, и она это делает сознательно, после моего «боюсь», и значит, она тестирует границу: покажи мне, как именно ты боишься. Кожа под её подушечкой горит отдельным кругом, и этот круг расширяется, захватывает бок, рёбра, бедро, и дорога расплывается по краям, и я возвращаю себя к асфальту усилием, которого хватило бы на пять раундов на ринге.
— Почему ты всё время боишься, Вознесенский?