Сажусь. Левая нога, подножка, правая через седло. Сиденье узкое, скошенное вперёд, и я скатываюсь к нему, к огромной спине в чёрной коже.
— А тебе не маловат этот транспорт?
Он улыбается, я слышу это по дыханию: губы разъезжаются, воздух идёт иначе, и в голосе теплеет так, как теплеет, когда человек говорит о том, что любит.
— Сейчас уже терпимо. Пришлось внести несколько изменений. На заводской модели я стал бы первым в истории человеком, погибшим на байке от сколиоза.
Мозг у меня превратился в суфле, тёплую взбитую массу, неспособную ни к анализу, ни к стратегии, ни к чему, кроме того, чтобы впитывать: его голос в моей голове, его спина, запах кожи и бензина.
— Руки, — говорит он. — Замком на поясе. Крепко. Не отпускаешь.
— Так?
Обхватываю его талию поверх куртки, сцепляю пальцы в замок. Кожа скрипит под ладонями.
Пауза.
— Да.
Я расцепляю замок. Кладу ладони ему на живот, плоско, через футболку под расстёгнутой курткой, и под хлопком чувствую жар тела и твёрдые квадраты пресса, и то, как живот каменеет под моими пальцами.
— А если так?
Тишина в гарнитуре. Только его дыхание, ставшее короче, и улица где-то далеко.
— Так тоже можно, — говорит он. Голос тоньше. Контроль вытекает из него, медленно, но неотвратимо.
Мои пальцы находят край футболки, поддевают, ныряют под ткань.
Кожа. Горячая, гладкая, дорожка волос от пупка вниз, и под ладонями всё разом сокращается, непроизвольно, и я чувствую его живот собственной кожей, каждую впадину, и это тепло впитывается в ладони и поднимается по запястьям выше, в плечи, разливается в груди.
— А если так?
Он наклоняется вперёд. Руки на руле вытягиваются, спина сгибается, шлем опускается, и я слышу его дыхание, тяжёлое, рваное, сквозь стиснутые зубы.
— Всё хорошо?
— Да. Просто... — он дышит прерывисто, я чувствую это грудью на его спине и руками на его прессе. — Дай мне минуту.
Под моими ладонями бьётся его пульс, частый, загнанный, отдаёт мне в подушечки сквозь брюшную стенку. Мне горячо и мокро, и я не могу остановиться, потому что его голос у меня в голове, а кожа под руками.
Слова выходят раньше, чем мозг успевает их отфильтровать, и я слышу себя со стороны, и удивляюсь тому, как томно это звучит в тесном мирке шлема, где только мы двое:
— Прости. А я ведь ещё даже не добралась до сосков.
Звук, который он издаёт, не стон. Это надлом, голос ломается на выдохе:
— Блядь, Марина...
Бельё намокает мгновенно, от того, как он произносит моё имя, ломко, с придыханием, со сдачей всех позиций, и внизу живота уже не тянет, а пульсирует, и каждый удар отдаётся в бёдра. Я сжимаю его талию коленями, утыкаюсь забралом ему между лопаток и дышу, и не могу надышаться этим запахом кожи, бензина, разгорячённого мужчины, который сидит передо мной и держит себя за горло обеими руками.