Санёк хватается за живот с выражением провинциального трагика:
— Жуть, аж сводит. Нечеловеческий голод. Сейчас упаду и умру тут под забором.
Дэн снимает шлем с руля, взвешивает в ладони, смотрит на Марата с невинностью человека, который дарит ребёнку щенка:
— Слушай, шлем мне пока без надобности. Одолжу. Вернёшь потом, Маратик.
Ответа не ждёт. Подходит к Марату, забирает его шлем, давит кнопку на гарнитуре, потом ту же на своей, и короткий писк подтверждает синхронизацию.
— Развлекайтесь, детки. — Он хлопает Марата по спине, крепко, как по мешку.
Санёк салютует мне двумя пальцами, и оба скоропостижно исчезают за дверью кафе.
Марат массирует переносицу большим и указательным, очки сняты, глаза зажмурены, и смотрит на закрывшуюся дверь взглядом человека, который составляет список претензий для загробного суда.
Надеваю шлем. Велик, болтается, пахнет чужим, забрало опущено, и мир за ним делается приглушённым, темным и почему-то безопасным, а мой выдох возвращается тёплым облаком к губам. Соображаю, как влезть: с какой стороны, куда ногу, где подножка.
Его рука ложится мне на талию.
Вздрагиваю всем телом разом. Он легонько притягивает меня к себе, и пальцы находят ремешок под подбородком. Идут по коже, мимо челюсти, задевают костяшками нижний край уха, продевают ремень в пряжку. Движения выверенные, спокойные, а у меня от каждого касания прошивает вниз, от горла, и я не дышу.
Лицо у него голое, без очков. В серой радужке намешаны голод, обречённость и страх, все три сразу, и его пальцы у моей шеи, и он проводит указательным между ремнём и кожей, проверяя зазор, и натыкается на мой глоток, и замирает на мгновение.
— Сначала всегда полностью застёгиваешь, — говорит он тренерским голосом, ровной линией. — Потом садишься. Визор вниз до щелчка. Проверь, чтобы ремень не давил и не болтался.
Отходит. Надевает свой, затягивает, опускает визор.
И его голос оказывается у меня в шлеме.
Внутри. В голове. Так плотно и близко, будто он прижался губами к моему уху, и низкая вибрация баритона уходит через наушники в кость, в висок, в затылок, скользит по шее вниз, к лопаткам.
— Садишься с левой стороны. Левая нога на подножку. Правую перекидываешь.
Я выдыхаю, и звук, который выходит из горла, оказывается больше, чем выдох, низкий, с голосом, ближе к стону, и я слышу себя в собственном шлеме, но он слышит тоже, через гарнитуру, и его тело отзывается: плечи назад, спина прямая, перчатки скрипят по грипсам.
— Что? — спрашивает он, и голос проседает на полтона.
— Ничего. Просто неожиданно.
Его выдох, длинный, придушенный, с задержкой на конце, разворачивается у меня в голове, и от него мутится перед глазами.