Шоссе выпрямляется, два ряда в каждую сторону, машин мало, вечер вторника, и город расступается впереди, уходит в низкие складские корпуса и бетонные заборы. Я думаю о том, как ответить. Правда выглядит так: я боюсь, потому что внутри меня живёт нечто, у чего нет тормозов, и это нечто сейчас тянется к тебе с той же неизбирательной силой, с которой тянулось к крови, и я не знаю, как отделить одно от другого. Сказать так означает либо отпугнуть её навсегда, либо включить в ней тот защитный механизм, который она направляет на всех мужчин, либо, и это самое страшное, не отпугнуть, потому что она знает, каково это, когда внутри живёт ЭТО.
Я решаю сказать правду.
— Потому что я знаю, на что способен. — Голос выходит ровнее, чем я ожидал. Говорить так, когда она за спиной, когда не нужно держать лицо, когда её глаза не читают меня в реальном времени, оказывается проще. Фасад требует ресурса, а ресурс уходит на то, чтобы не сбавлять и не прибавлять скорость каждый раз, когда её пальцы двигаются. — И это не самое приятное знание о себе.
— Например?
Она задаёт этот вопрос немедленно, без зазора, и я чувствую в нём не любопытство, а жадность: она хочет знать, какой формы моя темнота, потому что у неё есть своя, и ей нужно сравнить. Люди, у которых внутри всё ровно, не задают «например» таким голосом.
— Например, я умею ломать людей. Знаю, где у тела слабые места, сколько усилия нужно, чтобы сустав пошёл не туда. Меня этому учили с шести лет.
Поворот, плавный, я закладываю байк на четыре градуса, и она наклоняется вместе со мной, синхронно, не сопротивляясь, и наши тела на секунду совпадают углом, и это совпадение такое точное, будто она уже знает, как я двигаюсь, будто её тело выучило моё за недели тренировок и теперь применяет эти знания на скорости.
— И внутри меня есть штука, которая иногда хочет это делать. Без причины, или по причине, которой я не знаю, или просто потому, что давление копится и его надо куда-то деть. Я держу это. Всё, что ты во мне ненавидишь и считаешь фальшивым, очки, вежливость, манера говорить, это единственное, что держит тварь на поводке. Единственное, почему я ещё никого не убил. А я знаю, что могу. Я был близок.
Я жду. Жду отстранения: её руки соскользнут с моего живота, она выпрямится, отодвинется на дальний край сиденья, и между нами появится воздух, в котором будут плавать мои слова. Я готовлюсь к этому, как готовлюсь к пропущенному удару: напрягаю корпус, группируюсь.
Её руки на моём животе не двигаются. Не ослабевают. Не отдёргиваются.
— А я думала, ты просто странный.