— Как тебе вообще пришло в голову сесть ко мне на байк? Ты не знаешь, как я вожу. Не знаешь маршрут. Не знаешь, куда едешь. Сто процентов контроля в чужих руках, на двух колёсах, без возможности остановить.
Я задаю этот вопрос и осознаю, что задаю его не ей, а себе. Потому что я не понимаю. Я простроил модель её поведения за недели наблюдений, знаю триггеры, знаю защитные механизмы, знаю, что контроль для неё не прихоть, а выживание. И она отдала его мне. На трассе, на скорости, обхватив руками, прижавшись грудью. Это не укладывается ни в одну из построенных схем, и значит, либо схемы неполные, либо она сделала выбор, который выходит за рамки её обычных паттернов, а такие выборы стоят дорого.
— Ты не поздновато задался этим вопросом?
— Марина.
Она выпрямляется, скрещивает руки на груди, и это её боевая стойка, только без перчаток, подбородок идёт вверх, и я знаю, что сейчас она скажет что-то, что дастся ей настолько тяжело, что она ощетинится, и её агрессия будет направлена на меня, потому что так она обращается с уязвимостью: закрывает мягкое шипами. И я впитаю её всю, потому что тварь внутри жадная до всего, что касается Марины, до каждого звука, который она издаёт, особенно до тех, которые ей трудно произнести.
— Я уже доверила тебе своё тело. Оно в твоём распоряжении шесть дней в неделю по десять часов. Ты ставишь мне стойку, подставляешь лапы, кормишь меня, укладываешь спать и сидишь рядом, пока я сплю. И ты ни разу...
Она сжимает зубы, скулы натягивают кожу, ей трудно это произнести, я вижу, как трудно, по тому, как белеют костяшки скрещённых рук.
— Ты не подвёл. Ни разу. Думаю, я просто тебе доверяю.
Последнюю фразу она говорит тише, с удивлением, словно слышит её со стороны и не узнаёт собственный голос. И я стою, и ком в горле растёт, потому что это слово из её рта звучит так, будто она вырвала его из-под рёбер и положила мне в ладонь ещё тёплым, и она знает, что я могу сжать кулак, и всё равно положила.
Мне двадцать два года. Я научился читать микровыражения по справочникам, считывать социальные сигналы, как показания приборов. Но тому, что сейчас делается в моей грудной клетке, я не обучен, потому что оно не про чтение сигналов, а про то, что сигнал дошёл, и приёмник, который я считал неисправным, оказался живым.
— Это не комплимент. Это скорее диагноз. Для обоих, — уточняет она.
И я выдыхаю, и выдох уходит с тихим смешком, потому что она точна, как всегда: доверять мне, это и правда скорее заболевание. Но я хочу этот диагноз.
Ветер несёт запах креозота, нагретого металла, полыни с пустыря. Закат ложится на рельсы длинными рыжими полосами, и они блестят, как расплавленная медь.