Она отворачивается к солнцу.
— У меня никогда такого не было, — говорит она, и говорит не мне, а рельсам, потому что рельсам легче. — Чтобы хотелось. Вот так.
Ветер треплет выбившиеся волосы, и хочу убрать их за ухо, и не делаю этого.
— Я думала, я бракованная. Что во мне это сломано. Пробовала пару раз. С Костяном, например. Лежишь, ждёшь, пока кончится, думаешь о потолке. Потом в душе стоишь и не можешь отмыться. Решила: ну и ладно, не дано, зачем мне это.
Костян.
Имя входит коротко, поворачивается, как нож. Костян, который язвит ей в зале, который отпускает грязные шутки за её спиной. Его потное лицо всплывает перед глазами, и вода поднимается мгновенно, чёрная, простая, и в ней ясная арифметика: он трогал её, и ей было плохо, и после него она стояла в душе и не могла отмыться, и это не про секс, это про то, что её тело связало мужское прикосновение с грязью задолго до Костяна, а он подтвердил.
Желваки ходят под кожей, и я считаю: четыре, семь, восемь. Четыре, семь, восемь. Вода отступает. Медленно, неохотно.
— А потом ты, и... — говорит она, — и у меня всё включилось разом. И я лежала ночью и не могла спать, и думала: или починилось, или это только с тобой. И второе хуже, потому что тогда я завишу от одного конкретного человека.
Она говорит так, будто это проклятие, а не подарок, и я понимаю, почему: зависимость для неё равна уязвимости, уязвимость равна опасности. Если ей хорошо только со мной, значит, я могу отнять это «хорошо», а всё, что можно отнять, в её мире рано или поздно отнимают.
— Ты не бракованная.
Голос выходит твёрже, чем я планировал. Почти резко. Потому что это не утешение, это диагноз, поставленный с полной уверенностью: её тело делает то, чему его научили. Его научили, что мужское прикосновение опасно, и оно выключило всё, что связано с мужским прикосновением, выключило, чтобы выжить. И сейчас её тело решило, что я безопасен, и включилось обратно. Это не поломка.
Она поворачивает голову. Глаза мокрые, злые.
— Откуда тебе знать?
— У меня были девушки. Нормально, без проблем, тело работает. Но это было ровно. Приятно и ровно. Ничего особенного, и я думал, что так у всех, что кино врёт, что люди преувеличивают. А потом случилась ты, и я испугался. Отменил тренировку.
Она молчит, и в этом молчании я слышу, как она собирает: отмена тренировки, сообщение в субботу, «тебе нужен отдых, мышцы в гипертонусе». Она тогда подумала, что я разочаровался. А я стоял в раздевалке с эрекцией и не мог выйти к ней, потому что одно её лицо отключило мне мозг.
— А ты пришла всё равно. В мужскую раздевалку. Ты покраснела тогда, и не смогла этого спрятать, и у меня от этого...