— В чём?
— Костян. Он сказал грязь. И я даже не понял, как это произошло: я ему улыбнулся, взял за плечо и вдавил нерв так, что он завизжал. И мне было хорошо.
Она чуть наклоняет голову. Считывает. Не меня, ситуацию: я причинил боль человеку, и это доставило мне удовольствие, и я говорю ей об этом открыто, без смягчения. Я жду ужаса. Жду отторжения. Потому что нормальным людям не бывает хорошо, когда они ломают других, и если она нормальная, она сейчас увидит во мне то, что я вижу сам: монстра.
— Про меня, — говорит она ровно. Не вопрос.
Я не отвечаю. Но молчание подтверждает, и она кивает, коротко, как кивает перед раундом: приняла информацию, обработала. И в её глазах нет ужаса. Есть что-то другое, что-то похожее на узнавание.
Грохот нарастает. Платформы идут внизу, и мост вибрирует, и мы вибрируем с ним.
— И то, что я хочу ему сделать, стоит в одной очереди с тем, что я чувствую, когда ты рядом. Из одного места. Я не могу открыть одно и закрыть другое. Выходит вместе.
Состав уходит. Тишина.
— Не трогай Костяна, — говорит она спокойно.
Я поворачиваю голову. Я ждал не этого. Ждал вопросов, страха, дистанции. А она говорит «не трогай Костяна» голосом, каким отдают приказы.
— Это я начала. Я повесила на него свою фригидность. У нас не получилось, и я выставила все так, будто виноват он, и била по самому больному, публично, при всех. Его член, его бои, его статус. Он просто защищается, Марат. Как умеет. Паршиво умеет, но это не повод ломать ему плечо.
И вот тут я вижу что-то, чего не ожидал: она с собой намного жестче и честнее, чем я с собой.
— Ты не фригидна.
Она фыркает. Коротко, через нос.
— О, ты заметил?
И смотрит на меня с перекосом в левом углу рта, с блеском, от которого у меня перехватывает дыхание. Не ощетинившаяся, не плачущая, не злая. Ироничная, тёплая, с раненым смехом в углу рта, которая умеет признавать свои ошибки и шутить над ними в одном предложении. Я хочу видеть это лицо каждый день. Хочу настолько, что воздуха не хватает.
— Теперь-то я знаю, — говорит она тише. — Но единственное, в чём виноват Костян, это в том, что он не ты.
Ветер. Диспетчер. Стрелка лязгает внизу. Я стою на мосту и смотрю на неё, и в моей голове пусто, впервые за месяц пусто не от отчаяния, а от ее слов.
— Значит, вручную, — говорит она.
Я слышу вызов, и под вызовом, глубоко, едва слышно, тепло, которое она маскирует дерзостью, потому что не умеет иначе.
— Не надо, — говорю я тихо.
— Что не надо?
— Не дави. Ты не понимаешь, на что давишь.
— Так объясни. — Подбородок вверх. Ощетинившаяся, медузья храбрость. Закатный свет красит её скулы медным. — Объясни, Вознесенский, на что я давлю. Только не книжными словами. Объясни мне, тупой, максимально просто, как есть.