Мне не хватает рук. У меня две руки, и обе заняты, одна на перилах, другая на её спине, а мне нужно шесть, чтобы покрыть её всю, каждую мышцу, которую я знаю, каждую впадину, каждый шрам и ссадину, и это желание, жадное и безмерное, не имеет ничего общего с контролем, которому я учился всю жизнь. Оно противоположно контролю. Оно его антипод.
Состав проходит внизу. Грохот, вибрация, жёлтые окна, чужие жизни. Мост трясётся, и мы трясёмся с ним, и вибрация проходит через подошвы в колени, в бёдра, через её тело в моё, через моё в её. Мы стоим на границе между землёй и воздухом, на полосе бетона над двенадцатью путями, и под нами проезжают тысячи тонн стали с предсказуемым расписанием, а у нас нет расписания, нет алгоритма, нет сценария, есть только руки и рты и дыхание, и мне хорошо, мне хорошо так, что я готов к тому, что следующей секунды может не быть, и это будет приемлемая цена.
Поезд уходит. Мост успокаивается.
Она отрывается от меня тяжело, со звуком, с которым отдирают что-то приросшее, и дышит ртом, и упирается лбом мне в грудь, и я чувствую под ладонью, как ходит её спина, быстро, неровно.
— Мне нужно домой, — говорит она в мою футболку. — Танька. Она ждёт на остановке.
Сестра. Двенадцать лет, тонкие запястья, тихий ужас в глазах. Реальность входит в горячий кокон, который мы построили на мосту, и прокалывает его, и воздух выходит, и становится холоднее, и я чувствю, как она подбирается, возвращает на место позвонки, которые разобрал мой позвоночный счёт.
— Я знаю.
Но я не отпускаю, потому что отпустить физически больно, я чувствую это заранее, как чувствуешь удар до того, как он дойдёт: мышцы уже группируются, готовясь к утрате контакта, к холодному воздуху, который займёт место, где было её тело. И она не отстраняется, и она поднимает лицо, и я снова целую её, медленнее теперь, глубже, без зубов, без ярости, забираю последний воздух, и она отвечает так же, медленно, и её пальцы собирают мне футболку на груди в кулак, и мы оба знаем, что надо остановиться, и оба не останавливаемся ещё несколько ударов сердца. Три. Четыре. Пять. Я считаю, потому что если не считать, не остановлюсь совсем.
На двадцать шестом ударе она отстраняется. На ладонь. Смотрит на меня снизу вверх, и я вижу своё отражение в её зрачках, расплывшееся пятно белых волос, и вокруг этого пятна тонкое кольцо зелени, и в нём тот же голод, что и во мне, та же дикая нехватка, и я понимаю, что если спросить её сейчас, можно ли ехать не домой, а куда-нибудь, где есть стены, и дверь, и кровать, она скажет да. Она скажет да, и мне нужно больше, мне нужно всё.