— Ты пялишься, — говорит Дэн негромко, не поворачивая головы, с видом человека, комментирующего погоду.
— Я контролирую процесс адаптации подопечной в новой социальной среде.
— Маратик, ты пялишься так, что мне за тебя неловко.
Я молчу, потому что он прав, и мы оба это знаем, и он хлопает меня по плечу, всучивает тарелку, включает режим болтливости и уходит к мангалу подъедать остатки.
Марина встает рядом, берет кусочек с тарелки, и ест пережаренное мясо с видом человека, который давно не ел в компании, и я чувствую её тепло и не двигаюсь.
— Ну как? — спрашиваю я, и совсем не про мясо.
Она понимает.
— Хорошо. Очень.
Вечер. Квартира. Пегас на своём месте, я на кухне мою посуду, и за стеной шум воды — она в душе, — и я стою с тарелкой в руках и не двигаюсь, потому что весь день, от кабинета нотариуса до гаражей, от её дрожащих пальцев на бумаге до её тихого «очень», сложился в одну тяжёлую горячую массу под рёбрами, которая требует выхода и не получает его.
Она появляется в дверном проёме — мокрые волосы, короткая футболка, босые ноги — и я мою тарелку, которую уже вымыл, потому что если повернусь, тарелка окажется в раковине, а мои руки — не на тарелке.
— Спасибо за сегодня.
— Не за что.
— За Дэна и его отца. За то, что стоишь и перемываешь чистую посуду, потому что боишься повернуться.
Ставлю тарелку. Вытираю руки. Поворачиваюсь.
Она стоит в трёх шагах, и смотрит на меня тем взглядом, от которого мой мозг перестаёт производить связные мысли, — открытым и зелёным и голодным, без игры, без доспехов, и в нём она, и её тело, и тепло, которое я чувствую через три шага.
— Спокойной ночи, Вознесенский.
Каждый слог ощущается как пропущенный удар, и она это знает, и произносит намеренно, и это жестоко, и я благодарен за жестокость, потому что от мягкого и нежного я бы не устоял.
— Спокойной ночи, Фаттахова.
Дверь закрывается. Я стою на кухне, упёршись ладонями в столешницу, и дышу, и считаю вдохи, и на четырнадцатом иду в гостиную и ложусь и закрываю глаза.
За окном ночной город. Сердце замедляется, веки тяжелеют, и я почти проваливаюсь в сон — и тогда через стену приходит звук.
Низкое ровное гудение, мягкое и ритмичное, на грани слышимости, и через несколько секунд её удивленный выдох.
Мозг вспыхивает мгновенно, и тело реагирует — жар распространяется от живота во все стороны разом, и пульс со спокойных шестидесяти разгоняется до ста за три удара. Я лежу на спине с открытыми глазами и смотрю в потолок и не шевелюсь. Мысль пускает корни и ветвится, и каждая ветка ведёт в одно место — в комнату за стеной, где она лежит в моей постели с запрокинутой головой.