Марина почти не сушится — она и так на границе своей весовой, плюс-минус полкило, и ей достаточно чуть урезать воду за сутки. Её тело сухое от природы и от жизни, в которой лишние калории были роскошью, а не проблемой. Я смотрю, как она ест контейнер с обычным рационом, и мой желудок сжимается, и я отворачиваюсь.

Утром я держу лапы для Марины, и руки работают точно, потому что точность — последнее, что уходит, но движения стали экономнее. Она это видит. Между сериями её взгляд задерживается на моём лице дольше, чем нужно, и в зелёных глазах тревога, которую она прячет за злостью. Мне хочется сказать ей, что сгонка — это рутина и что через сутки после взвешивания я наберу обратно четыре килограмма воды и углеводов, но для этого нужны слова, а слов осталось мало, они расходуются так же бережно, как вода.

Её скорость на лапах выросла на треть. Не постепенно и не плавно, а скачком, будто кто-то снял утяжелители, которых не было видно. Мышцы, месяцами зажатые в хроническом напряжении, начало отпускать: бёдра вращаются свободнее, корпус скручивается глубже, плечи перестали подниматься к ушам между ударами. Её хук выходит ощутимо быстрее, чем две недели назад, а скорость — это разница между пропущенным ударом и нокаутом. Тело наконец перестало тратить ресурсы на то, чтобы одновременно бить и защищаться от призраков, и вся высвободившаяся энергия ушла в работу. Потенциал был внутри всё это время, спрессованный и запечатанный, и единственное, что ей мешало, — это напряжение, которое копилось годами и не находило выхода. Теперь выход есть, и я вижу результат, потому что результат стоит передо мной на ринге и бьёт так, что лапы гудят.

Вечером я заплетаю ей косы. Пальцы стали сухими и холодными от обезвоживания, и когда я беру первую прядь, она оборачивается и накрывает их ладонями.

— Ледяные.

— Это нормально.

— Это не нормально, Вознесенский. Ты холодный как покойник, и у тебя лицо как у святого с иконы.

Она сжимает мои пальцы, греет их между ладонями, потом отпускает и подставляет затылок.

Ночью лежу на диване. Пегас на животе. Голод не острый, а тупой, и к нему примешивается лёгкое головокружение, которое накатывает волнами и отступает, оставляя ясность, похожую на ту, что бывает перед боем. Мир сужается до простых вещей, до тела и его пределов, до двух задач, которые стоят через два дня, и всё лишнее отпадает.

Через стену тишина. Иногда — не тишина.

За эту неделю я изучал потолок гостиной суммарно часов шесть, потому что смотреть в потолок — единственное, что мне остаётся, когда из-за стены приходит низкое ровное гудение и её дыхание начинает ломаться. Она научилась отпускать. Иногда дважды, и каждый её звук проходит через меня физически, от ушей по позвоночнику, и оседает там, где не помогает ни счёт до ста, ни холодная вода. В худшие ночи я выхожу и стою у перил в темноте и жду, пока она закончит, и возвращаюсь и лежу с открытыми глазами. Мучительно и сладко, и пропорция меняется от ночи к ночи, и иногда я не выдерживаю и позволяю себе подстроиться под её ритм с закрытыми глазами, и после лежу пустой и ясный и злой на время.