Но результат стоит каждой бессонной ночи. Её тело на ринге двигается так, будто его подменили. Раскрепощённое и текучее и опасное. Кто бы мог подумать.
Утро взвешивания. Восемь утра, будильник не нужен — я не спал.
Зеркало в ванной показывает то, что я ожидал: лицо высохло до кости, скулы как бритвы, глаза ввалились и стали светлее, вены на предплечьях и висках проступают синей сеткой под тонкой кожей. Девяносто два и восемь на домашних весах. Под границей. Хорошо.
Голова лёгкая и пустая, и лёгкость обманчива — это не ясность, а обезвоживание мозга, и я знаю разницу, потому что ходил по этому краю достаточно раз. Координация чуть плывёт, реакция замедлена на долю секунды, мышцы отзываются с задержкой. Нормально. Через тридцать часов после взвешивания всё вернётся — четыре литра воды, электролиты, углеводы, и тело наберёт обратно пять килограмм и станет тяжелее и злее, чем до сгонки.
Марина появляется в коридоре, и по тому, как сужаются её глаза, я понимаю, что выгляжу хуже, чем мне кажется.
— Ты серый, — говорит она.
— Это нормальный цвет для моей текущей массы тела.
— Ты серый, Вознесенский. Как бетон.
— Через два часа я буду на весах, а через тридцать — на четыре кило тяжелее и значительно симпатичнее. Обещаю.
Она стоит и смотрит, и в её взгляде то, от чего мне одновременно тепло и неудобно: забота, которая не прикрыта злостью, и тревога, которую она не прячет. Потом кивает, коротко, по-рабочему, и идёт одеваться.
На байке она прижимается ко мне теснее обычного, и её руки под курткой не ищут кожу, а просто держат крепко, будто боится, что ветер сдует меня с мотоцикла. Утренний город пуст, воздух прохладный и влажный, и я веду осторожнее, чем обычно, потому что знаю свою реакцию и не доверяю ей сегодня до конца. На каждом светофоре её шлем упирается мне между лопаток, и в гарнитуре тишина — она молчит, и молчание плотное и тёплое, как одеяло.
Спорткомплекс со служебного входа пахнет бетоном и хлоркой и свежей типографской краской от баннеров, которые ещё вчера тут не висели. В коридоре за кулисами — бойцы в разных стадиях сгонки: кто-то в мусорном пакете поверх толстовки дожимает последние граммы на велотренажёре, кто-то сидит у стены с закрытыми глазами, кто-то плюёт в бутылку — слюна тоже вес. Запах пота и страха и разогревающей мази, и общая атмосфера людей, которые добровольно довели себя до края и ждут разрешения вернуться в норму.
Комната с весами, столом комиссии и камерой на штативе. Снимаю обувь, футболку, шорты. Остаюсь в трусах. Марина стоит у двери и не отводит глаз, и я ловлю в них секундный голод, который она гасит мгновенно и заменяет профессиональным вниманием, и даже в состоянии обезвоженного призрака я регистрирую этот голод.