— Прогресс.
Она хмыкает, и в хмыке облегчение, которое она маскирует под насмешку, но я слышу и то и другое, и мне хорошо.
Засыпаю рано, глубоко, без снов. Тело восстановленное и тяжёлое и готовое.
Утро боя пахнет бензином и холодным асфальтом.
Байк ждет на парковке у подъезда, и я сажусь первым и жду, пока Марина застегнёт шлем. Её пальцы на ремешке не дрожат. Она садится сзади, и её руки обхватывают мой торс поверх куртки крепче, чем обычно. Город за визором проплывает серый — как моё лицо вчера. К вечеру будет дождь.
На парковке арены прохладно, пахнет мокрым бетоном и свежей краской от разметки. Глушу байк. Марина сидит, не шевелясь, вцепившись в мою куртку с силой, от которой заболели бы кости, будь на мне что-нибудь тоньше кожи.
Снимаю шлем, разворачиваюсь. Поднимаю её визор: глаза зелёные и острые, зрачки чуть шире, чем должны быть. Беру её руку. Ладонь холодная и сухая. Тремора нет.
— Пойдём.
Спорткомплекс изнутри — это гулкое пустое пространство, залитое белым светом, от которого ни теней, ни тёплых углов. Трибуны пусты на девять десятых: несколько человек у ринга, стол прессы, техник с кабелями, бойцы с бойцами, пара тренеров в серых толстовках. Четыре часа дня, предварительный кард. Удар по лапам за кулисами отдаётся под куполом сухим щелчком и возвращается с задержкой.
Пахнет новым брезентом и разогревающей мазью и антисептиком, и всё это смешивается в запах, который я помню с пятнадцати лет и который будит в теле простой животный отклик: скоро.
Медосмотр. Врач комиссии проверяет давление, зрачки, кожу. Марина стоит ровно, челюсть стиснута, зрачки сужаются симметрично. Я выдыхаю.
Раздевалка. Узкая, с лавкой и зеркалом. Флуоресцентный свет, линолеум, хлорка. Марина садится на лавку, и я встаю перед ней на колено и достаю из сумки рулон марли, пластырь на тканевой основе, ножницы, запасную капу.
— Давай руки.
Она вытягивает обе, и я беру левую. Пальцы ровные, без единого колебания.
Первый слой марли мягко вокруг запястья, потом между пальцами, разделяя костяшки, потом петля через большой палец и обратно для фиксации. Слои жесткого пластыря поверх марлевой основы ложатся плотно, без единой складки, потому что складка под перчаткой через три раунда — это стертая в кровь кожа и потеря жесткости удара. Каждый палец отдельно, каждый сустав зафиксирован.
Запястье запечатано пластырем намертво, превращая сустав в литой монолит — спасение от перелома на боковых ударах, — но ладонь по-прежнему может свободно сжиматься в плотный кулак вокруг марлевого валика. Правая рука. Те же движения, и когда я разглаживаю последний слой пластыря, дверь открывается без стука.