Встаю на платформу. Табло мигает и устаканивается: 92.7.
Врач комиссии проверяет давление, зрачки, кожу. Кивает. Подпись в протоколе. Свободен.
Марина взвешивается здесь же, через полчаса, в другой комиссии. Я уже одет и стою у двери, и когда она встаёт на весы — лёгкая, сухая, с ровными плечами — табло показывает 64.8. Граница весовой — шестьдесят пять. Запас в двести грамм. Она не сушилась, не резала воду, не сплёвывала в бутылку. Просто встала и прошла, и у неё на лице выражение человека, для которого эта часть — формальность, а не испытание.
На парковке у байка я открываю термосумку и достаю первую бутылку с электролитами. Глоток. Вкус солёный и химический, и тело принимает его с жадностью, от которой сводит горло. Второй глоток. Третий. Медленно, потому что если залить сразу — вернётся обратно, и толку не будет.
— Сколько тебе нужно выпить? — спрашивает Марина, наблюдая, как я пью по глотку с перерывами.
— Четыре литра до вечера. Потом углеводы. Рис, мёд, бананы. Сегодня тренировки нет, только восстановление.
— Весь день?
— Весь день. Лежать, пить, есть, спать.
— Пей.
Дома я лежу на диване, и Пегас на привычном месте у моих ног, и вода поступает в организм размеренно, бутылка за бутылкой, и тело впитывает каждый миллилитр с жадностью губки. К полудню головокружение уходит, мышцы наполняются, лицо в зеркале перестаёт быть посмертной маской и возвращает привычный объём. К четырём часам дня — рис с мёдом, два банана, куриная грудка с солью, и соль на языке после недели натриевого голодания ощущается как удар тока.
Марина приносит мне воду каждые тридцать минут, молча. Ставит бутылку на столик, забирает пустую, уходит. Ни лишних слов, ни тревожных взглядов — она переключилась в режим, который я узнаю, потому что сам работаю в нём каждый день: забота, упакованная в функцию, чтобы не мешать и не давить.
К вечеру на весах девяносто шесть и четыре. Плюс три и семь за день. Завтра к утру будет девяносто семь, к бою — девяносто восемь. Пять килограммов преимущества над лимитом, набранные за тридцать часов из воды и углеводов, и каждый из них — мощность и скорость, которых нет у тех, кто не умеет качественно восстановиться.
Координация вернулась. Реакция вернулась. Голова ясная — по-настоящему ясная, не обезвоженная пустота, а рабочая прозрачность.
Вечером сижу на балконе с последней бутылкой изотоника. Марина выходит и встаёт рядом у перил, и мы молчим, и город внизу шумит воскресным вечером, и завтра бой.
— Лучше? — спрашивает она, не поворачивая головы.
— Значительно.
— Цвет лица уже не бетонный. Скорее штукатурка.