Так или иначе, из-за моего просчёта человек, обладающий огромным потенциалом — без прикрас, без натяжки, — едва не бросил занятия. И это мой второй день.
Вторник: стойка. Я ставлю её перед зеркалом и прошу простоять в базовой позиции три минуты. Просто стоять. Ноги на ширине плеч, левая впереди, колени чуть согнуты, руки у подбородка. Не бить. Не двигаться. Стоять.
— Три минуты. Просто стоять.
— Просто стоять.
— Да.
— Это шутка, Марат? Я шесть лет занимаюсь. Ты мне будешь стойку ставить?
— Да.
Скрежет зубов. Этот звук я уже выучил, как музыкант выучивает вступительный такт: он всегда означает, что она подчинится, но заставит меня за это заплатить. Встаёт в стойку. Первые тридцать секунд — безупречно: вес распределён ровно, центр тяжести низко, спина как натянутая тетива, от которой ещё не оторвалась стрела. Я обхожу её по кругу, медленно, на расстоянии двух метров, и считаю секунды, и жду, и на сороковой вижу: правое бедро дрогнуло. Крошечное смещение таза вправо, два-три сантиметра — она этого не замечает, потому что движение живёт глубже сознания, в том древнем, рептильном слое мозга, который не умеет врать и не умеет подчиняться приказам. Тело заранее строит себе коридор для побега. Не от мешка. Не от воображаемого противника. От фигуры за спиной.
На пятидесятой секунде смещение усиливается. Она начинает разворачивать корпус, пытаясь поймать меня в поле периферийного зрения, и от этого движения стойка расползается, как мокрая глина под пальцами: левое плечо уплывает назад, открывая рёбра, передняя нога теряет опору, и вся конструкция, которая полминуты назад была безупречной, превращается в набор компромиссов между «стоять правильно» и «видеть, где он».
Я останавливаюсь перед ней.
— Ты чувствуешь?
Челюсть окаменела. Она чувствует.
— Бедро, — говорит сквозь зубы. — Вправо.
— Да.
— Когда ты за спиной.
— Да.
Тишина. Гул кондиционера, далёкий звон гантелей в противоположном конце зала, приглушённый смех гимнасток у шведской стенки — и посреди всего этого обыденного шума мы стоим друг напротив друга, и между нами висит нечто, для чего ни у неё, ни у меня пока нет подходящего слова.
— Я хочу это убрать.
Не вопрос, не просьба. Голос лязгает, как затвор, досланный в патронник. Она ненавидит эту трещину в себе яростнее, чем ненавидит меня, — а меня она ненавидит крепко, основательно, с тем упорством, которое у неё вообще во всём: в ударах, в словах, в молчании.
— Можно. Потребуется время.
— Мне плевать, сколько. Выбивай это из меня.
Она смотрит мне в лицо, и в её зрачках стоит такая концентрированная решимость, что воздух между нами уплотняется, делается вязким и тёплым, как перед грозой.