— Выбьем, — говорю я.
Среда: лапы. Её левый джеб стал короче на три сантиметра — ровно на ту длину, которая отделяет хороший удар от отличного. Три сантиметра меняют всё: удар приходит быстрее, возврат быстрее, окно для контратаки сужается до игольного ушка, и противнику, который привык к её прежнему таймингу, придётся перестраиваться на лету. Я фиксирую прогресс в блокноте, но вслух молчу. Рано хвалить. Она из тех, кого похвала пугает сильнее критики, потому что критику можно отбить, а от похвалы нечем защититься — она проникает под кожу и делает тебя уязвимым перед тем, кто её произнёс.
Четверг: уклоны. Она опаздывает на семь минут. Влетает в зал с мокрыми волосами, косички заплетены не полностью, одна болтается у виска свободной прядью, и на скуле, у левого глаза, свежая ссадина — розовая, с корочкой, не успевшей потемнеть.
Семь минут опоздания. Мокрые волосы. Ссадина.
Три версии: упала, ударилась, ударили. То, что живёт на самом дне, не дожидается ни одной из них. Оно просыпается мгновенно, узкое, сфокусированное, как луч через увеличительное стекло. Если её ударили, этой части меня не нужен анализ.
Я давлю это. Жёстко, всем весом, всем, чем могу. Блокнот. Цифры. Структура.
— Разминайся, — говорю ровно.
Она уходит к зеркалам. Мои пальцы на блокноте продавливают картон насквозь.
Мы работаем уклоны: я веду ладонь слева, медленно, горизонтально, на уровне её головы. Она ныряет — плечо к бедру. Ещё раз. Чуть быстрее. Десять минут, двадцать. Она входит в ритм, и этот ритм становится общим, моим и её: я веду, она уклоняется, и наши тела начинают двигаться синхронно, как два маятника, которые качаются в противофазе, но с одной частотой. На двадцать пятой минуте я добавляю скорость, и моя ладонь проходит в сантиметрах от её виска, от ссадины, от того, о чём я не имею права ни спросить, ни тронуть.
Она выныривает из уклона, и на паузе между нырком и возвратом её лицо проходит мимо моего корпуса — пять сантиметров воздуха, пропитанного потом, мазью и цитрусовым шампунем. Мой пульс: восемьдесят два удара в минуту. Норма: шестьдесят четыре. Разница в восемнадцать ударов — вот столько она стоит, вот во столько мне обходится её близость, переведённая в язык, который мой мозг понимает лучше всего.
Ещё нырок, и на возврате её плечо мажет по моим рёбрам, мимолётное касание, от которого волоски на предплечье встают дыбом, и я знаю, что должен увеличить дистанцию, отступить на полшага, вернуть себе буферную зону. Но не могу. Ноги остаются на месте, и я не знаю, кому из нас двоих — мне или тому, что внутри, — принадлежит это решение.