На тридцатой минуте я делаю движение резче, чем следует. Она ныряет слишком глубоко, центр тяжести уходит вниз и вперёд, кроссовки проскальзывают по линолеуму, мокрому от её же пота, и мир вдруг переключается в режим замедленной съёмки, в котором я вижу каждый кадр по отдельности: как она теряет опору, как её тело наклоняется вперёд, как её руки инстинктивно ищут, за что ухватиться.
Рефлекс бьёт раньше мысли. Шаг навстречу. Правая рука ложится под её грудную клетку, левая впечатывается в поясницу. Остановка мгновенная. Она влетает лицом мне в ключицу, и её пальцы вцепляются в мои плечи, ногти впиваются сквозь ткань, и я чувствую каждый из этих десяти крошечных уколов по отдельности, как десять раскалённых иголок.
Её вес в моих руках. Лёгкий, живой, вибрирующий от адреналина. Сбитое горячее дыхание обжигает кожу над воротом футболки — каждый выдох, как прикосновение мокрых губ, хотя никаких губ нет, есть только воздух, нагретый её лёгкими. Запах бьёт по рецепторам так, что мозг на секунду превращается в белый шум, и сквозь этот шум то, что живёт на дне, делает бросок — не чтобы ломать, не чтобы рвать, а чтобы удержать, впитать, прижать ближе. Мои пальцы на её талии напрягаются, на долю секунды фиксируя крепче, чем нужно для равновесия, и я чувствую под ладонью, как работают её косые мышцы живота, как сокращаются и расслабляются волокна, и это знание — лишнее, ненужное, опасное.
Она замирает. Пальцы на моих плечах сжимаются. Потом вскидывает голову.
Её лицо близко. В глазах нет паники — дикое, первобытное напряжение, от которого у меня пересыхает во рту. От которого хаос на дне жадно тянется к ней, как растение к единственному источнику света в тёмной комнате.
— Пусти, — хрипит она.
Разжимаю руки. Сразу. Она отшатывается на шаг, дышит тяжело, и ссадина на скуле наливается кровью — тёмной, густой, проступающей сквозь корочку, как сок через кожуру перезрелого граната.
— Перерыв, — говорю я.
Она сдёргивает с крючка полотенце, бьёт им по лавочке — зачем, непонятно, просто выплеснуть куда-нибудь то, что не помещается внутри, — и садится.
Возвращается через пять минут. Полотенце на шее. Лицо закрыто, запечатано. Она не встаёт в стойку. Просто останавливается напротив, уперев руки в бока.
— Меня от тебя тошнит.
Голос тихий, но тяжёлый. Каждое слово можно было бы взвесить на ладони.
— Упражнение было слишком интенсивным? — спрашиваю ровно. Фасад. Мне нужен фасад.
— Засунь свои протоколы в задницу, — она делает шаг ко мне, вздёрнув подбородок. — Меня тошнит от твоей пластиковой маски. От этих вежливых кивков, от библиотечного тона. На ринге с Витей ты был живой. Опасный, просчитывающий на три шага вперёд — но живой. А сейчас ты строишь из себя непонятно что.