Миша сбежал. Марат слился. Схема работает.
Засыпаю в четвёртом часу. Сны рваные, бессмысленные: ринг, но вместо канатов колючая проволока, и Марат стоит за ней, без очков, и его лицо расплывается, как акварель под дождём, и я пытаюсь дотянуться, и шипы входят в ладони, и крови нет, только онемение.
Просыпаюсь от того, что Танькин будильник орёт мне в ухо. За окном серое мутное утро. Во рту сухо. Первая мысль, ещё до кофе, до умывания, до всего: он не ответил на мой вопрос.
«Что-то случилось?»
«Всё в порядке. Просто хочу, чтобы ты отдохнула».
Он ответил. Но не ответил. Он заткнул дыру ватой из слов, и я это чувствую, потому что сама так делаю каждый день. Когда Танька спрашивает «все нормально?», а я говорю «нормально», а внутри воронка, но ей двенадцать, и она не понимает, а если понимает, у неё нет сил копать глубже.
У меня есть.
Собираю Таньку в летнюю школу. Заплетаю ей косу криво, потому что руки ватные после четырёх часов сна, и она терпеливо сидит на табуретке и не жалуется, только один раз говорит «ау» на особенно резком рывке расчёски, и я бормочу «прости» и стараюсь нежнее, и пальцы слушаются через раз. Мать на кухне жарит яичницу. Его нет, ушёл на смену. В квартире без него можно дышать, и я дышу полной грудью, и воздух всё равно пахнет его одеколоном, потому что запах впитался в стены, в обои, в линолеум, он здесь навсегда, как плесень.
Танька уходит. Я мою посуду, протираю стол, складываю Танькины учебники стопкой у кровати. Руки заняты. Голова свободна. Плохое сочетание.
Я сижу на кухне, пью вторую кружку растворимого кофе и смотрю в стену, и обои в цветочек, выгоревшие, с жирным пятном на уровне его плеча, потому что он облокачивается, когда разговаривает по телефону, и пятно растёт, и мать его не оттирает, потому что оттирать значит замечать.
Тело не знает, куда себя деть.
Оно привыкло, что в семь пятьдесят я уже в зале, что в восемь начинается скакалка, что в восемь двадцать пот стекает по вискам, и всё ровно, и всё на рельсах, и мышцы заняты, и голове некогда жрать саму себя. А сейчас мышцы молчат, и голова жрёт, и квартира давит, и потолок низкий, и стены близко, и я не могу здесь находиться.
Не могу.
Решение приходит само, как толчок. Физический, в солнечное сплетение. Подъём, кружка в раковину, кроссовки, рюкзак.
Я еду заниматься. Сама. Без него. Скакалка, мешок, обычная тренировка. Я и до него справлялась, и без него справлюсь.
И если его там не будет, я убежусь, что он слился, и можно будет злиться спокойно, без этого идиотского червяка в груди, который шепчет «а вдруг нет, а вдруг правда что-то случилось».