Без очков.
Он останавливается. Смотрит на меня.
И я понимаю, что никогда не видела его глаза. Я видела линзы. Стёкла, за которыми что-то светилось ровно, контролируемо. Сейчас стёкол нет, и глаза другие: серые, но не спокойные, не ровные, а подвижные, живые, с тёмными кольцами вокруг зрачков, и зрачки расширены, потому что из ярко освещённого душа он вышел в полутёмную раздевалку, и его взгляд перестраивается, адаптируется, ищет фокус, и в эту секунду перестройки он мягче, чем я ожидала, и опаснее.
Он не успел собраться.
Я поймала его в момент, когда фасад ещё не надет, когда мягкие улыбки и вежливые кивки лежат где-то рядом с очками на полке, а на их месте голое лицо, без единого выверенного угла. Скулы острее. Линия челюсти жёстче. Рот расслаблен, губы чуть разомкнуты от пара, и от этого он выглядит моложе и одновременно старше.
Он шагает ко мне.
Не останавливаясь, не тормозя, не выстраивая дистанцию, которую он выстраивает всегда. Просто идёт, босиком по мокрому кафелю, и его походка не бойцовская и не выверенная, она мягкая, расслабленная, как у человека, который ещё внутри тёплой воды и не выбрался на берег. Он подходит близко. Очень. Я чувствую жар от его кожи, влажный, густой, пахнущий мылом и кедром.
И я вижу, как он вдыхает.
Не быстро, не скрывая. Медленный, глубокий вдох всей грудью, грудная клетка расширяется, рёбра расходятся под мокрой кожей, и он вдыхает воздух рядом со мной, мой воздух, мой утренний кофе, мой дешёвый цитрусовый шампунь. Вбирает в себя и молчит. И на выдохе его веки чуть опускаются, на полсекунды, как у человека, который попробовал что-то и пытается определить вкус.
У меня отнимаются ноги.
— Я думал, это мужская раздевалка, — говорит он без единой ноты удивления. — Я что-то перепутал?
Я мотаю головой, потому что это все, что я сейчас могу, потому что мой голос куда-то пропал, улетучился в момент, когда открылась дверь душевой.
— Часто ты врываешься в мужские раздевалки? — спрашивает он.
Голос другой. Ниже. Глуше. Без стерильной обёртки, без выбранных заранее слов. Он говорит из горла, не из головы, и от этого голоса у меня по рукам бегут мурашки.
— Я не врывалась, — мой голос сиплый, как после долгого крика. — Дверь была открыта.
— Дверь в мужскую раздевалку. Которая была открыта не для тебя.
Он стоит в полуметре. В полотенце на мокрых бёдрах, и капля скатывается по его ключице, по грудной мышце, замирает на соске, и я вижу пирсинг.
Стержень. Стальной, короткий, с маленькими шариками-замками на концах. Капля задерживается на металле, свисает, срывается. Второй сосок, второй стержень, симметрично, и сталь блестит в мокром свете ламп, и металл движется вместе с его дыханием, впаянный в живую плоть.