— Я тебе сказал правду. Тебе нужен отдых.
— Мне этого недостаточно. Скажи честно. Ты слился.
Он молчит. Я вижу, как под кожей на его челюсти перекатывается желвак.
Между нами полметра горячего воздуха, и его лицо без маски, и в серых глазах нет спокойствия. Ни капли. Вместо него что-то тёмное и подвижное, а сам он не двигается, и не отступает, и меня это парализует, потому что я привыкла, что мужчины вокруг меня либо наступают, либо убегают, а он не делает ни того, ни другого. Он стоит и позволяет мне видеть его. Без очков, без защиты. Мокрого, настоящего, чудовищно красивого и чудовищно опасного.
Я делаю то, чего никогда не делала в жизни.
Я смотрю на его тело.
Быстро, воровато. Не так, как я оцениваю физическую подготовку. Совсем не так.
Глаза соскальзывают сверху вниз: шея, ключицы, грудные мышцы с каплями и сталью, впадина солнечного сплетения, прямая мышца живота, поделённая на рельефные блоки, борозда посередине, которая уходит вниз, и тёмная дорожка, и край полотенца, и косые мышцы, и линии бёдер, и я возвращаюсь наверх, к его лицу, потому что дальше вниз нельзя, дальше вниз я умру.
Он наблюдает. Из-под опущенных ресниц, мокрых, тяжёлых, он следит за движением моих глаз по своему телу, и его взгляд весомый, я физически ощущаю его на своём лице, как прикосновение. Уголок его рта дрогнул. Едва заметно.
— Можешь смотреть, — говорит он тихо.
Кровь ударяет мне в лицо. Горячая, густая волна, от шеи к щекам, к ушам, и я чувствую, как краснею, я чувствую каждый миллиметр своей залитой кровью кожи, и я ненавижу своё лицо за то, что оно предаёт меня, и ненавижу его за это «можешь», произнесённое негромко и без усилия, как будто он разрешил мне взять со стола стакан воды.
Но я смотрю.
Мои глаза возвращаются к его груди. К стержню в левом соске, к каплям на металле, к тому, как сталь и кожа срослись в одно. К рельефу грудных мышц, которые при каждом вдохе натягиваются и расслабляются, и от этого стержни чуть двигаются, чуть поблёскивают. К синяку на правом ребре, старому, зеленовато-жёлтому, от спарринга. К тонкому белому шраму ниже, длиной в ладонь.
Я закусываю губу.
Не специально. Я никогда в жизни не закусывала губу специально, это было бы пошло и жалко, но сейчас зубы впиваются в нижнюю губу сами, рефлекторно, потому что рот нужно чем-то занять, иначе из него вырвется звук, а какой звук, я даже думать не хочу.
Он видит.
Его ресницы опускаются на миллиметр ниже. Его глаза из-под них серые, тёмные, затопленные зрачком, и он смотрит на мой рот, на мои зубы на нижней губе, и его взгляд задерживается там, на секунду, и мне кажется, что эта секунда длится неделю, и в этой неделе я проживаю больше, чем за последние двадцать лет.