В его руках оказался скромный, но свежий букет роз. Алые бутоны казались кричаще ярким, нелепым пятном в этой убогой, пропахшей бедностью кухне.
— Для тебя. Твои любимые, — произнес он, протягивая их мне с видом мученика, приносящего последнюю жертву.
Я не взяла цветы. Мои руки остались прижатыми к бокам. В голове пронеслись цифры из домовой книги, образ бледной, кашляющей Вики, пустые полки в кладовой.
— У нас нет денег на лекарства для Вики, — сказала я, и мои слова прозвучали неблагодарно, почти грубо. Но иначе не могло прозвучать. Это был пир во время чумы. Безумие. — У нас скоро не останется еды. А ты… ты тратишь деньги на цветы?
Он замер, и на его лице на миг мелькнуло неподдельное удивление, будто он впервые задумался о такой простой связи. Но оно быстро сменилось новой маской — глубоко уязвленного романтика.
— Я продал свои серебряные запонки, чтобы порадовать тебя, — тихо, с непонятно откуда взявшимся достоинством сказал он. И вот здесь я действительно удивилась. Этот жлоб, скандаливший из-за картошки, продал что-то свое? — Но вижу, ты не рада.
Он отложил букет на кухонный стол. Делал он это с таким видом, словно подарил мне целое состояние. Затем он резко развернулся и пошел к выходу, демонстративно выпрямив спину.
Я стояла, пытаясь переварить этот вихрь лицемерия и манипуляций. И что это было? Он решил сыграть на моем чувстве вины? Решил сменить тактику и теперь прикидываться самым обиженным и несчастным? Лучше бы хлеба купил. Но с хлебом ведь не получится так пафосно строить из себя обиженного. Присутствие Дарена всегда вызывало какое-то ощутимое напряжение. Только когда его шаги затихли, воздух снова стал пригодным для дыхания.
Если Дарен говорил правду насчет их совместных ночей… то вором еды и правда могла быть только Марта. Это было логично. Если ей платили гроши, которых едва хватало на жизнь, голод мог заглушить страх. Да и если всех запирали, а Дарен спал с Катрин, то у служанки, отвечающей за порядок в доме, вполне могли быть дубликаты ключей.
— Госпожа… могу я… идти? — дрожащий голос нарушил тишину. Марта стояла, все еще съежившись, ее глаза были красными от слез. — У меня много работы. Я хотела помыть полы на первом этаже, если позволите… Или, может, у вас будут другие распоряжения?
Ее тихий голос, вызвал во мне острое сочувствие. Я взглянула на Тита — он смотрел на Марту не с детским любопытством, а с понимающей, взрослой жалостью. Значит, я была права. Он защищал ее. Бедная, затравленная женщина.
— Сделай, пожалуйста, еще одно, —сказала я. — Поставь эти цветы в вазу. Им нужна вода.