Я села на вращающийся стул и положила руки на клавиши. Пальцы слегка дрожали. Я закрыла глаза и попыталась успокоиться. Дышать ровно. Не думать о Лере, о её словах, о её глазах, полных жёлтого огня. Не думать о том, что за мной могут следить.
Но я не могла не думать о нём.
Я начала играть. Не Шопена, не Бетховена — я решила, что сегодня сыграю то, что идёт изнутри. Медленная, тягучая мелодия, которую я сочинила сама год назад, в те ночи, когда не могла уснуть. Она была грустной, но в ней чувствовалась надежда — тихая, едва слышная, как свет в конце тоннеля.
Звук разлился по залу, заполняя каждый угол. Я слышала, как он резонирует с деревянным полом, с каменными стенами, с высокими сводами, и вдруг мне показалось, что зал оживает. Он дышал вместе со мной. Он слушал.
Я играла, и постепенно страх уходил, заменяясь чем-то другим. Энергией. Чувством, которое я не могла назвать. Мои пальцы двигались сами собой, и я позволяла им вести меня туда, куда они хотели. Музыка была моей стихией — единственным местом, где я не чувствовала себя чужой.
Прошло, наверное, минут двадцать. Я почти забыла, где нахожусь. Но вдруг я почувствовала это — взгляд.
Он был тяжёлым, как давление воды на глубине. Я не сразу поняла, что происходит. Просто воздух изменился. Стал плотнее. И в этом воздухе появился запах — тот самый, который я узнала с первого дня. Запах старой земли, мокрой шерсти и чего-то ещё, что не поддавалось описанию. Запах альфы.
Я не обернулась. Я продолжала играть, но теперь каждый мой палец дрожал. Я знала, что он здесь. Я чувствовала его присутствие, как чувствуют приближение грозы: волосы на затылке встают дыбом, и сердце начинает биться быстрее.
Я доиграла мелодию до конца и отпустила клавиши. Звук затих, и в зале повисла звенящая тишина.
Я медленно повернулась.
Он стоял у входа, прислонившись к косяку, сложив руки на груди. Сегодня на нём была простая белая рубашка, рукава закатаны до локтей, открывая сильные предплечья со старой татуировкой в виде волчьей лапы. Его седые волосы были немного влажными — видимо, он только что вышел из душа. Он смотрел на меня, и в его серых глазах не было ни холода, ни равнодушия. Только внимание — тяжёлое, пронзительное, как луч прожектора.
Я не знала, сколько времени он стоял там. Может быть, минуту. Может быть, все двадцать минут.
Он медленно оттолкнулся от косяка и шагнул в зал. Его шаги были бесшумными — он ступал на носки, как хищник. Он подошёл к роялю и остановился в двух шагах от меня, глядя сверху вниз.
— Это твоя музыка? — спросил он. Голос был низким, глубоким, с лёгкой хрипотцой. Он звучал так, что казалось, вибрирует в груди.