Мои ноги приросли к полу, когда остальные трое вышли из гостиной. Дверь закрылась, и мы остались вдвоём. В комнате было тихо — слышно было только, как потрескивают дрова в камине.
Лера повернулась ко мне. Сейчас она не улыбалась. Её лицо было серьёзным, почти мрачным.
— Я сказала тебе вчера вечером, что ты игрушка, — сказала она тихо. — Я не шутила. Ивар не выбирает людей. Он выбирает волчиц. Чистокровных, сильных, способных родить наследников. Ты — ничто. Твоя музыка — это просто развлечение для него, пока он делает свой выбор.
Она подошла ко мне ближе, сокращая расстояние до одного шага. Я чувствовала её запах — резкий, с примесью железа.
— Но я хочу, чтобы ты поняла вот что, — прошептала она. — Если ты поднимешь на него глаза слишком часто, если ты будешь пытаться задержать его взгляд, я сделаю так, что этот бейдж перестанет тебя защищать. И тогда ты исчезнешь так быстро, что никто даже не вспомнит твоё имя.
Я смотрела в её глаза. В них горел жёлтый свет — чистый, хищный, как у зверя, который загоняет добычу в угол.
Но внутри меня, в той самой клетке, где спал мой волк, что-то шевельнулось. Это был не страх. Это была злость — глубокая, давняя, накопленная за годы молчания.
— Я поняла, — сказала я ровно. — Я буду играть свою музыку. И я буду смотреть туда, куда мне нужно смотреть.
На мгновение в глазах Леры мелькнуло удивление. Затем она усмехнулась.
— Смелая. Это плохо. Смелых здесь убивают первыми.
Она развернулась и вышла, оставляя меня одну у камина.
Я стояла неподвижно, чувствуя, как дрожат мои пальцы. Я сжала бейдж в ладони — металл обжигал холодом.
— Они убьют меня, — прошептала я себе. — Если я не проснусь.
Я вышла из гостиной и направилась в бальный зал. Впереди была репетиция. Впереди был музыкальный вечер.
И впереди — он. Ивар Скольчин.
Я вдохнула поглубже, отбросила страх и шагнула в зал, где меня ждали клавиши. Я должна была играть.
И я сыграю так, чтобы Логово запомнило этот звук.
Глава 8
Я вошла в бальный зал, и тишина обрушилась на меня, как вода.
Зал был пуст. Утренний свет сочился сквозь высокие витражные окна, разбиваясь на цветные пятна на полированном полу. Рояль стоял на возвышении в дальнем конце, накрытый чехлом из тёмно-красного бархата. В воздухе пахло воском и старой древесиной — запах, который уже начинал казаться мне родным.
Я подошла к роялю и сняла чехол. Клавиши блестели в свете. Я провела по ним пальцами, чувствуя их прохладную гладкость. Это был «Стейнвей» — старый, ручной работы, с инкрустацией из перламутра на крышке. Такой инструмент стоил целое состояние. Я почувствовала, как в груди что-то дрогнуло: этот рояль видел больше музыки, чем я сыграю за всю свою жизнь.