Я села на кровать и сжала медальон в ладони.
— Мама, — прошептала я. — Что мне делать?
Медальон молчал. Но внутри меня, где-то глубоко, раздался тихий, едва слышный вой. Мой спящий волк ответил на запах Логово.
Я закрыла глаза и заставила себя дышать ровно. Ужин через час. Я должна быть готова.
И должна быть осторожна.
Особенно с Лерой.
Глава 4
Глава 4
Ужин прошёл быстро и напряжённо.
Нас посадили за отдельный стол в углу большого обеденного зала — подальше от главного стола, где сидели альфа и его приближённые. Тёма всю дорогу пытался шутить, но его голос дрожал, когда он видел, как оборотни переглядываются между собой, как они едят мясо почти сырым, как их глаза иногда вспыхивают жёлтым в свете канделябров.
Я почти не притронулась к еде. Я чувствовала на себе взгляды — десятки глаз, изучающих меня, оценивающих, проверяющих. Я знала, что Лера смотрит на меня со своего места рядом с альфой. Но я не поднимала глаз на неё. Я не поднимала глаз и на него.
Ивар Скольчин сидел во главе стола. Я видела его краем зрения, когда он двигался, когда он говорил с кем-то из своих советников. Его голос был низким, глубоким, и он звучал так, что, казалось, вибрировал в груди каждого, кто его слышал. Я не смотрела на него прямо, но я чувствовала его присутствие, как чувствуют приближение грозы.
После ужина Лера проводила нас обратно в комнаты и сказала, что завтра в десять утра — первая репетиция в бальном зале.
Я не спала почти всю ночь. Я лежала на кровати, глядя в потолок, и слушала, как за окном воют волки. Где-то далеко, на границе Логова, они перекликались, и их голоса звучали так, будто они пели древнюю песню. Я не знала, что они говорят. Но я чувствовала, что эта песня — о крови. О кланах. О войне.
Утром я проснулась раньше всех. Умылась холодной водой, оделась в простую чёрную юбку и светлую блузку — чтобы не привлекать внимания. Я спустилась вниз, когда дом ещё спал, и прошла в бальный зал.
Зал был огромным. Высокий потолок, украшенный лепниной в виде волчьих голов, хрустальные люстры, которые, даже выключенные, отражали солнечный свет, проникающий через высокие окна. Пол был выложен тёмным деревом — гладкий, блестящий, как зеркало. В дальнем конце зала стоял рояль.
Чёрный, лакированный, с открытой крышкой. Я подошла к нему и провела рукой по клавишам. Они были прохладными, гладкими, и я почувствовала, как сердце начинает биться быстрее. Я не играла на таком инструменте уже несколько лет. Этот рояль был старым, дорогим, ручной работы. Он пах деревом и лаком, и внутри него жила музыка.