— С того самого дня мои пути с Ним больше ни разу не пересекались.
На протяжении всей этой виртуозной исповеди Одри ни на секунду не ослабляла маниакальную бдительность, до смерти боясь чужеродного вторжения в свои духовные чертоги. Увы, над её ментальным островом по-прежнему царил абсолютный, звенящий штиль.
Подобное леденящее затишье отнюдь не даровало долгожданного покоя — напротив, оно лишь до предела взвинтило нервы аристократки. Девушка титаническим усилием воли выжгла из головы любые, даже самые мимолетные мысли о господине «Шуте» и «Мире» Германе Воробье.
В её душе теплилась лишь одна-единственная, железобетонная аксиома: вздумай её фасад дать трещину, Владыка почти стопроцентно ниспошлет Свою всесокрушающую эгиду.
— Ваши показания бьют тютелька в тютельку с прошлыми, — Делау ответил медленным, свинцовым кивком.
Вслед за этим он немигающим взором вперился в изумрудные глаза Одри и с обезоруживающей прямотой изрек:
— Моему оккультному арсеналу оказалось не по зубам выудить подлинные истоки той Потусторонней характеристики, что нынче течет в ваших жилах. А это красноречиво вопиет о том, что за спиной вашего благодетеля возвышается некая заоблачная, немыслимая сущность.
Одри ответила подчеркнуто твердым кивком, всем своим видом давая понять, что всецело разделяет этот вердикт.
— Запретить вам наводить мосты или ударять по рукам с иными Потусторонними — затея откровенно бредовая и невыполнимая. Я уповаю лишь на один-единственный обет: вы не пророните ни звука о делах Алхимии Психологии ни одной живой душе. В крайнем случае, если приспичит сбросить хлопоты на чужие плечи, извольте виртуозно завернуть поручение в непроницаемую ширму, наглухо утаив подлинную изнанку, — плавно отведя взор, с ледяным миролюбием пояснил Делау.
Юная аристократка без малейших колебаний отчеканила:
— Клятвенно обещаю не разглашать тайны Алхимии Психологии ни единому созданию, лишенному на то должных полномочий.
Девушка благоразумно расширила рамки обета от «человека» до любого мыслящего «создания», дабы наглухо залатать возможные бреши в клятве.
И не успело эхо этих слов растаять в воздухе, как она физически ощутила, что в недрах её ментального острова одна за другой принялись вспыхивать неведомые, чужеродные мысли.
Эти искры стремительно сплелись воедино, выковав призрачную, непреодолимую сеть. Эта паутина дюйм за дюймом просочилась в самое ядро её душевных чертогов, намертво вплавившись в подсознание.
И поскольку этот «ограничительный барьер» брал свой исток из её собственной духовности, даже вскарабкайся она на ангельский престол, выжечь его было бы попросту немыслимо. Столкнувшись нос к носу с чужаками или же адептами ложи без должного допуска, она на чистых инстинктах напрочь утратит малейшее желание трепаться о делах Алхимии Психологии.