Обхожу периметр. Считаю окна. Определяю, где спальня, где кухня. Мой мозг рисует схему: высота забора — перемахнуть за полторы секунды, от забора до двери — двенадцать шагов, дверь, судя по петлям, открывается наружу, замок старый, хватит одного удара плечом.
Я стою у этого забора, и мои руки висят вдоль тела, и пальцы расслаблены, и дыхание ровное, и у меня в голове готовый план.
И тогда включается аварийный генератор.
Рывком. Больно. Как будто кто-то хватает меня за загривок и встряхивает.
Дэн. Я вижу его так отчётливо, будто он стоит рядом: хитрый прищур, ямочка на щеке, и он листает УК и говорит лекторским голосом: статья 139, незаконное проникновение в жилище, до двух лет, ночью — отягчающее, а если вломишься и тронешь этого мужика, то 111-я, тяжкие телесные, от трёх до восьми, а если его не станет, то 105-я, и это от шести до пятнадцати, и кто тогда будет тренировать Марину, и кто заберёт Пегаса из пустой квартиры, и ради чего это всё, в таком случае?
Я сажусь в тени под соснами, на мёртвую хвою, спиной к стволу. Туда, где меня не видно, но откуда хорошо слышно всё, что происходит на улице.
Сижу так несколько часов, периодически вставая, чтобы размять затёкшие мышцы. Сосновая кора впивается мне в спину через футболку. Каждый звук из этого дома проходит через мою систему. Когда слышу его храп, спина расслабляется. Значит, спит. Значит, безопасно.
Она выходит около часа ночи.
Скрип калитки, потом шаги — её, я знаю их рисунок: чуть тяжелее на левую, правая ставится мягче. Она проходит мимо меня и не видит: я сижу в тени, неподвижный, тёмная одежда на тёмном фоне. Останавливается, достаёт сигарету, и чирканье зажигалки прорезает тишину.
Она курит.
Моя подопечная, которой я считаю граммы белка и миллилитры воды, курит дешёвые сигареты посреди ночи. Внутренний тренер фиксирует это, и где-то в мозгу открывается ячейка рядом с «гипертонус трапеций» и «дефицит сна», и в эту ячейку ложится: никотин, вазоконстрикция, снижение транспорта кислорода.
Её пальцы дрожат, когда она подносит сигарету к губам, и огонёк на кончике пляшет оранжевой точкой в темноте, и мне хочется отобрать эту сигарету и вложить ей в руку что-нибудь тёплое — кружку, ладонь, что угодно, — лишь бы она перестала дрожать.
Она замечает мотоцикл. Замирает. Стоит долго, может минуту, может больше, и смотрит на белый корпус в лунном свете, и её плечи поднимаются к ушам, и затяжка становится глубже.
Потом говорит, негромко, в никуда, обращаясь к пустой дороге и мёртвым фонарям:
— Сводишь меня с ума, Вознесенский.