— ...Кросс. Шесть кругов.
На стадионе я не могу сдерживаться. Тело выбрасывает всё, что копилось двое суток: адреналин, кортизол, бессонницу, страх, ярость, запах её сигареты в ночном воздухе, мою фамилию в темноте. Каждый толчок стопы жёстче, чем нужно, плечи поджаты к ушам, и я ухожу вперёд.
— Если хочешь бежать быстрее — беги.
— Я бегу с тобой.
— Ты бежишь так, будто у тебя одна нога вместо двух. И мешаешь мне.
И я ухожу. Мне стыдно за облегчение, которое наступает, когда тело получает разрешение на скорость. Я глотаю воздух, и не думаю ни о чём, и от этого так хорошо, что хочется бежать, пока не кончится дорожка, или ноги, или я сам.
На финише хочется выплюнуть легкие.
— Спасибо, — говорю я. За то, что увидела, чего мне стоит обычный темп, и отпустила. И я не могу ей этого объяснить.
...Я у тяжёлого мешка, она у зеркала. Я могу бить, и ярость уходит через кулаки в кожу мешка, и цепь визжит, и подъём стопы входит с разворотом бедра, и мешок складывается.
Но я бью не мешок. Я бью сальный затылок, рыхлые пальцы, пивную бутылку, храп, мать, которая подкрашивает губы. Я бью всё, до чего не дотянулись мои руки за эти двое суток, и мешок принимает, и моё лицо пустое.
— ...Не пойму, чего ты такая дёрганая. Может, тебе это, домой пора? Там тебя… приласкают.
Ручка останавливается.
Мой мозг, усталый, перегоревший, работающий на трёх часах сна, разбирает интонацию, обращенную не мне, за доли секунды. Подмигивание. Ухмылка. Масляный намёк. Он не знает. Он просто пинает наугад, по самому грязному, что приходит в его грязную голову, и попадает, и не понимает, что попадает.
Я поднимаю голову.
Смотрю на Костяна.
У меня нет сил на то, чтобы что-то изображать. Я трачу их на то, чтобы не показывать удовольствие, с которым я представляю, как ломаю ему шею, и могу только надеяться, что у меня получается.
...Она вжимается в стену, и я вижу, как её зрачки расширяются, чёрные провалы в ядовитой зелени, и я жду паники, жду отшатывания, жду «отойди», потому что я большой, и я нависаю, и в её системе координат мужчина, который нависает, равен опасности.
Она не отшатывается.
Её дыхание учащается. Губы приоткрываются. Но ноги стоят. Она стоит и смотрит на меня снизу вверх, и в её взгляде нет страха, и от этого отсутствия у меня отнимаются колени.
Поднимаю руки. Медленно. Так медленно, что мышцы плеч горят от статического напряжения, и я кладу ладони на стену, по сторонам от её головы, бетон холодный и я упираюсь в него, потому что мне нужна опора, потому что если не обопрусь — упаду на неё.
Между нами тридцать сантиметров. Я чувствую жар её кожи, мой собственный жар, и воздух между нами плотный, влажный, заряженный, и каждый её выдох касается моей ключицы тёплым пятном.