Она не знает, что это мой мотоцикл. Не может знать. Она видит его впервые на светофоре, через тонированное стекло логана, в потоке, на скорости.
Но она произносит мою фамилию.
В грудной клетке смещается центр тяжести. Рёбра становятся тесными, тугими, меня распирает, и я не могу классифицировать это давление изнутри. Сосновая кора больно входит в лопатки.
Я хочу услышать это еще раз. Я хочу, чтобы она смотрела мне в глаза, когда говорила это.
Я хочу держать ее за острый упрямый подбородок и вдыхать ее запах, когда она говорит это.
Она докуривает. Тушит о забор. Уходит.
Калитка скрипит.
Я сижу и слушаю, как возвращаются её шаги, как тишина снова становится тишиной, и в этой тишине его храп, и мой пульс, и комары, и остывающая хвоя под ладонями.
В четыре утра перегоняю мотоцикл в кусты, накрываю ветками. Возвращаюсь, сажусь. Весь день проваливаюсь в микросон, по секунде, по две, и каждый раз выныриваю с пульсом за сто пятьдесят, и первым делом слушаю. Спокойно.
Они выезжают только к вечеру. На кольцевой, у развязки, я провожаю серый логан взглядом, как он уходит в правый ряд, к спальным районам, к девятиэтажкам, и сворачиваю налево, к себе, и еду по пустому вечернему шоссе, и шлем давит на виски, и руки на руле чужие.
Мой район. Новые дома, закрытый двор, шлагбаум, камеры.
Мила и Рэм на диване. Пегас между ними, на спине, животом вверх, лапы раскинуты. Мила считывает меня за полсекунды: грязная одежда, бензин, пот, двое суток без сна, лицо, которое я не успеваю собрать.
— Он поиграл с нами, потом уснул. Ел хорошо. Два раза.
— Спасибо.
Рэм смотрит. Тёмный взгляд, металлический шарик щёлкает о зубы — привычка, которая выдаёт, что он думает.
— Обошлось без жертв?
— Пока да.
Он молча кивает, берёт Милу за руку, и они уходят.
Кровать. Падаю в чём приехал. Пегас забирается по одеялу, тычется носом мне в ключицу, ложится на грудь.
Глаза закрываются.
Глаза открываются.
Контейнеры. Завтра понедельник. Тренировка. Она придёт голодная, с синяками под глазами, с пустым лицом, и ей нужна будет еда, и я не буду готов к тому, что увижу, но еда будет готова.
Встаю, и тело протестует, каждый сустав скрипит, и мне двадцать два, а ощущение — будто шестьдесят. Кухня. Свет. Пегас семенит следом, когти цокают по плитке.
Гречка. Куриная грудка. Огурцы, помидоры. Контейнеры. Одинаковые, с защёлками, ровно по четыреста грамм. Разложить. Закрыть.
Я готовлю еду для женщины, которую хочу защитить, руками, которые хотят убить.
Два часа ночи. Будильник на пять. Три часа.
Пегас сворачивается у меня под рёбрами, и от него становится тише внутри, и я закрываю глаза.