На пробежке он бежит рядом, в полшага позади, и его дыхание за моим левым плечом ровное, размеренное.
— Тебе нужны новые кроссовки.
— Что не так с моими?
— Стоптаны по внешнему краю. Гиперсупинация. Стопа уходит наружу, нагрузка на латеральную связку голеностопа, через полгода будет хроническое воспаление. Я смотрю на то, как ты бегаешь, и знаю про твои стопы больше, чем про свои.
— Жутковато звучит, Вознесенский.
— Это часть моего обаяния.
Прибавляю темп. Резко, на грани спринта, чтобы он не видел моего лица, потому что он только что пошутил. Марат Вознесенский, человек-алгоритм, блокнот с ногами, ядерный реактор под саркофагом хороших манер — флиртует и шутит. И мне почему-то от этого хочется одновременно смеяться и плакать, потому что он разговаривает со мной через тренерство, но с заботой, и это нелепо, и нежно, и так похоже на него, что скулы горят.
Его шаги за спиной не ускоряются. Три размашистых движения его нелепо длинных ног, и он снова рядом, даже не запыхавшись, и я слышу по дыханию, как он улыбается: выдох чуть короче, вдох чуть глубже.
— У тебя уши красные, Фаттахова.
— Лучше беги молча, Вознесенский.
В зале, на разминке, он подходит сбоку и кладёт ладонь мне на бедро, на выступ тазовой кости, пальцы ложатся точно на гребень подвздошной, и разворачивает таз на два градуса внутрь. Прикосновение рабочее. Ладонь тёплая, сухая, давление профессиональное, корректирующее. Я знаю это прикосновение, и раньше я благополучно отгораживалась от лишних мыслей. Сегодня не получается. Сегодня тело реагирует на каждый его палец, потому что вчера эти пальцы были у меня на талии, и на шее, и в волосах, и я знаю теперь, какие они, когда не корректируют.
Он убирает руку медленнее, чем нужно, ведёт ладонью вверх на сантиметр, по краю бедра, и этот сантиметр не имеет отношения к биомеханике, и мы оба это знаем.
— Так лучше. — говорит он. Голос ровный.
— Угу, — говорю я. Голос не ровный.
Гимнастки замечают. Алиса шепчет Кате, кивая в нашу сторону, Катя прикрывает рот ладонью. Они переглядываются с тем выражением, которое бывает у женщин, когда они видят очевидное задолго до того, как участники события готовы это признать. Между подходами встаю близко к нему, задрав голову, и шепчу:
— Гимнастки смотрят.
Он смотрит на меня сверху вниз, и мне приходится запрокинуть голову, и в этом ракурсе он закрывает весь потолок, весь свет, и серые глаза за очками тёмные и близкие.
Он улыбается. Прикусывает нижнюю губу, и на секунду теряю мысль.
— Мне всё равно, — говорит он тихо.
Ему всё равно. Ему всё равно, что гимнастки видят, как он смотрит на меня, и «всё равно» из его рта звучит как маленькое землетрясение.