В десять мы идем в тренерскую. Я сижу на краю кушетки, ноги на полу, спина прямая, руки на коленях. Он за столом, блокнот открыт, ручка в правой руке. Между нами полтора метра и тишина, в которой слишком много кислорода.

— Может, тоже хочешь поспать? Я могу подвинуться.

Говорю это невинным голосом, которым предлагают подвинуться в автобусе. Но последний слог зависает в воздухе, и мы оба знаем, что кушетка узкая, и если он ляжет, наши тела будут касаться по всей длине, от плеча до щиколотки. И я не знаю, зачем это сказала: то ли проверяю, где граница, то ли хочу её сдвинуть, то ли просто хочу увидеть, что произойдёт с его лицом.

Он откладывает ручку. Встаёт. Два шага, и он надо мной во весь рост, и его руки ложатся на кушетку по обе стороны от меня, и я оказываюсь в клетке из его рук, и внутри вспыхивает разом: низ живота, рёбра, горло. И мозг, мой мозг, который должен сейчас сказать «опасность, мужчина, замкнутое пространство, выход перекрыт», молчит. Не просто молчит, а смотрит с интересом, как учёный, которому показали реакцию, которой не должно быть по всем учебникам. Я в клетке из мужских рук, и мне не страшно, и это само по себе событие такой величины, что я не знаю, куда его поместить.

Его лицо близко. Очки бликуют, и за ними серые глаза, потемневшие, с тяжёлыми веками. Он видит меня насквозь, и его супермозг наверняка считал фальшь и оценил несерьезность моих намерений, но по какой-то причине вместо того чтобы выдать ожидаемую рассудительную реакцию, он решает подыграть.

Он ведёт носом от моей шеи вверх, по сухожилию, за ухо, и я чувствую его дыхание на коже, горячее, медленное, и живот сводит, и я хватаюсь пальцами за край кушетки, потому что колени разъезжаются.

Его губы у моего уха. Почти касаются.

— Скажешь это еще раз? Для протокола.

Я чувствую его тепло, и не могу двинуться.

— Не играй со мной, Фаттахова. Мы ведь в одной команде. Мне нужна моя концентрация. Твоему организму нужен сон.

— Мне нужно больше.

Он застывает. Дыхание у моего уха обрывается на полувдохе, руки на кушетке не двигаются, но я вижу, как напрягаются предплечья, как проступают сухожилия от запястья к локтю, будто всё его тело стянулось в один узел.

— Если ты скажешь это ещё раз, — голос тихий, ровный, с усилием, которое я чувствую зубами, — я не остановлюсь. Но знай, что твои тренировки и моё тренерство пойдут по пизде.

Мат из его рта звучит как выстрел в тихом зале: оглушительно и абсолютно серьёзно. Он не шутит и не угрожает. Он предупреждает, и в предупреждении голые факты: если я скажу «мне нужно больше» ещё раз, он сломает все свои протоколы, и мы оба потеряем то, ради чего здесь находимся. И я молчу, не потому что испугалась, а потому что он прав. Таньке нужны призовые. Мне нужен бой. Ему нужно тренерство. И всё это рухнет, если я произнесу три слова, и я это знаю, и он это знает, и между нами сейчас повисло такое количество непроизнесённого, что воздух стал плотным.