Он выпрямляется, садится за стол и открывает блокнот. Ручка в его пальцах подрагивает.
Я хватаю подушку с кушетки и бросаю ему в голову. Он ловит её не глядя, левой рукой, на рефлексе, который отработан годами спаррингов. Подходит, подкладывает мне под голову, и его ладонь задерживается у виска, и пальцы проходят по краю волос, и он наклоняется и целует меня в висок, губы горячие и мягкие, прикосновение длится секунду, не больше.
— Спи.
Возвращается за стол. Я лежу и думаю: он только что провёл границу и тут же перешёл её. Тереться носом о мою шею — это не тренерское. Поцелуй в висок — это не тренерское. Пальцы по волосам — это не тренерское. И он это знает, и делает всё равно, и в этом противоречии весь Марат: система, которая сама себя нарушает, алгоритм, который выдаёт ошибку и не хочет её исправлять. Засыпаю под шуршание.
Он стоит в дверном проёме тренерской, свет бьёт ему в спину, силуэт заполняет проём целиком, и лица не видно, только контур. Он делает шаг внутрь, дверь закрывается, становится темно, и я слышу его дыхание и шаги по линолеуму, тихие, мягкие, и он подходит к кушетке.
Его ладонь ложится мне на колено, большая, горячая, обхватывает коленную чашечку, и большой палец ведёт по внутренней стороне, медленно, вверх, и кожа взрывается мурашками. Вдыхаю и забываю выдохнуть. Рука поднимается выше, по бедру, по мягкому, пальцы сильные, давление нарастает, и тело выгибается навстречу, само, без моего разрешения, и он отвечает нажимом, и вторая рука находит живот под футболкой, скользит по коже, по рёбрам, считает их, вминая подушечки в промежутки, и каждое ребро отзывается низким гулом, который уходит вниз.
Его рот у моего уха, дыхание рваное, тяжёлое. Он шепчет моё имя, и от того, как он его произносит, с придыханием на последнем слоге, сжимается всё, каждая мышца, и я хватаюсь за его плечи, и он наклоняется ниже, и его губы проходят по моей шее, от уха к ключице, открытые, влажные, с зубами на каждом третьем касании, и я слышу свой голос, чужой, тонкий, почти жалобный...
Просыпаюсь.
Потолок тренерской. Лампа выключена, горит только настольная у стола. Тело горячее, бельё мокрое, между бёдрами пульсирует, дыхание частое, рот открыт, губы сухие. Секунду я не понимаю, где заканчивается сон и начинается комната, потому что ощущение его рук на рёбрах до сих пор такое отчётливое, будто он только что отнял ладони.
За столом Марат. Блокнот закрыт, ручка неподвижна, его глаза за очками тёмные, нижняя губа прикушена, кадык ходит вверх-вниз медленно и тяжело. Он смотрит на меня, и я понимаю по его лицу, что он что-то слышал.