— Я и с мальчиками не общался. Только с братом.

— У тебя есть брат?

— Был.

Тишина. Он не закрывается, но в этом «был» столько веса, что воздух вокруг слова проседает, и я понимаю, что это территория, заходить на которую пока рано. Он мне расскажет. Может, не сегодня и не завтра, но расскажет, потому что он из тех, кто отдаёт правду порциями, выверяя каждую, как дозировку в тренировочном плане.

— Зелёный.

Он повторяет «зелёный» тихо, и в уголке его рта крохотное движение, тень довольства. Он знал. Спросил, зная ответ, потому что хотел услышать его из моего рта, хотел подтверждение, а не гипотезу. И мне это нравится и бесит одновременно, потому что он опять посчитал, опять разложил, опять вычислил, и при этом выдал результат с таким выражением лица, будто решил дифференциальное уравнение и получил красивый ответ. Чёртов алгоритмщик. Но алгоритмщик, который спрашивает про любимый цвет, как первоклассник, и это сочетание: машина плюс ребёнок, вычисление плюс растерянность, так точно описывает его, что у меня ноет под рёбрами.

На клинче он захватывает мою шею ладонью, пальцы на затылке, в косичках, и держит, и корпус давит вниз, и я должна выйти, провернуться, сбросить захват, вклиниться коленом, оттолкнуться от бедра. Должна. Медлю. Его пальцы в моих косичках, тёплые, крепкие, каждый обхватил по косичке

— Выходи.

Не выхожу.

— Медлишь.

— Я знаю.

— Почему?

— Думаю.

— О чём?

Молчу. Он сжимает чуть сильнее, от нажима голова наклоняется, и перед лицом я вижу его грудь, перетянутую тканью настолько, что проступают шарики пирсинга, и это ракурс, от которого живот сводит.

— Время. Работаем выход.

Работаем выход. Десять раз, двадцать. Он ловит, я выбираюсь, он снова ловит. Мои пальцы на его шее, его на моей. Косички путаются в его руках. Потом он отпускает, отходит, вытирает шею полотенцем.

— Ты медлишь в клинче. Медленный выход это пропущенный апперкот, пропущенный апперкот это нокаут. Варианты, почему ты медлишь. Первый: не отработан моторный паттерн, но он отработан, ты делала чисто раньше. Второй: усталость, возможно, но пульс стабильный. Третий: эмоциональный блок на ближней дистанции, разбирали, прогресс есть. Четвёртый...

Замолкает. Убирает полотенце. Смотрит на меня с выражением, которого я раньше не видела: растерянность и что-то тёмное, жадное, придавленное. Он дошёл до четвёртого варианта и понял, что четвёртый вариант не влезает в блокнот, не ложится в графу, не поддаётся коррекции через упражнения.

— Четвёртый: тебе нравится, когда мои пальцы в твоих волосах.

Тишина. Зал почти пустой, где-то далеко хлопнула дверь. Стою с полотенцем на шее и молчу, потому что подтвердить значит потерять козырь, а отрицать значит соврать. И ещё потому, что он только что произнёс вслух вещь, которую я сама себе не формулировала, и его формулировка точная до боли: мне нравятся его пальцы в моих косах, мне нравится его хватка на затылке, мне нравится, когда он держит мою шею и не отпускает, и это нравится не вопреки тому, что со мной было, а потому что его руки другие, и моё тело наконец-то научилось отличать, и я не готова сказать это вслух, потому что слова сделают это слишком реальным.