Пауза. Он дышит тяжело, и на виске жилка, и голос сорванный, и я стою и слушаю, и мокрые глаза, и внутри холод и жар одновременно.
— Так что заткнись, Марина. Со своим «сломанная». Со своим «найди другую». Я никого не искал, никогда. Мне не нужно то, что нужно другим. Каждые отношения, в которые меня втягивали, заканчивались ровно в тот момент, когда они понимали, что я не чувствую. Ничего. Что моя отстраненность — не шарм и не образ, просто я такой. Всегда был. А с тобой все не так. Тебя во мне так много, что я захлебываюсь, и попытка скрыть это, натянуть поверх этого гигантского чувства внутри меня привычный фасад, выглядит так же нелепо, как попытка натянуть гандон на Эйфелеву башню. Поэтому просто заткнись.
Я стою и слушаю, и у меня горят уши. Щёки. Шея. Всё горит, и я чувствую это приливом крови к лицу, как после пропущенного удара, только бил не кулак, а его сорванный голос с Эйфелевой башней и гандоном, и это так нелепо, и так зло, и так серьёзно, что у меня подгибаются колени.
Гигантское чувство. Не «ты мне нравишься» — что-то, к чему можно было бы прицепить ярлык и убрать на полку. Гигантское. Которое не помещается под фасад.
И у меня внутри — то же самое. Такое же огромное, безымянное, распирающее рёбра. Оно живёт во мне, разрастается, и я не знаю, как ему сказать об этом, потому что бить умею, огрызаться умею, провоцировать и закрываться — пожалуйста, на любой вкус. А что делать с мокрыми ладонями и бабочками в животе я не знаю.
И он тоже бракованный. Нет, не так. Не бракованный. «Такой». И может это не так страшно, может это просто вопрос принятия. Может, я тоже не бракованная, а просто «такая».
— А что касается желания...
Он подходит. Медленно, давая моему телу время. Берёт мою руку, кладёт себе на пах — через штаны, через ткань, — и он твёрдый, и горячий, и я вздрагиваю и не убираю руку.
— Оно никуда не делось. И это не пройдёт, до посещения душевой, я уже научен.
Он убирает мою руку, наклоняется и целует меня в лоб — долго, крепко, и его губы горячие, сухие, и от них по коже спускается тепло, через переносицу, через горло, через грудину, и оседает там, где уже всё занято — тем огромным, от которого трудно дышать. И мне хочется обхватить его, вжаться, уткнуться в грудь.
— Я хочу тебя. И я хочу, чтобы ты выкинула из головы весь этот бред о том, что я могу так хотеть кого-то ещё.
Он отстраняется. Ладонь по лицу сверху вниз. Очки со стола, дужки дрожат у виска. Плечи назад. Спина ровная. Я смотрю, как он собирает себя деталь за деталью.
— Дай мне минут пять. Может, десять. Вернусь в зал, и продолжим.