Он прижимает меня к стене бедром, удерживая, потому что мои ноги больше не работают, и его свободная рука обхватывает мою талию, и он целует мою шею — открытым ртом, с зубами на каждом третьем касании, — и каждый укус посылает вниз горячую пульсирующую волну, которая встречается с движением его пальцев, и от этого двойного давления я захлёбываюсь воздухом.
— Чувствуешь? — Тихо, губами у моего уха, и голос густой, тёмный, от него вибрирует внутри, и вибрация смешивается с ощущением его пальцев, и я не знаю, где кончается его голос и начинается его прикосновение. — Здесь твоя разрядка.
Не могу ответить. Могу только дышать — рвано, часто, ртом — и держаться за него, и слушать его голос, и ощущение нарастает, медленное и мощное, как волна, которая поднимается из живота и заполняет грудную клетку, и я впервые понимаю, что значит это слово — «нарастает», — потому что оно нарастает, и тело идёт навстречу его руке, бёдра двигаются сами, и мне стыдно, и мне хорошо, и хорошо сильнее стыда, намного сильнее.
Его рот возвращается к моему уху, зубы прихватывают мочку, и дыхание горячее и частое, и он утыкается носом мне за ухо, в волосы, вдыхает глубоко, и я чувствую, как его собственное тело перестаёт его слушаться — его бёдра прижаты к моим, и он твёрдый, большой и горячий, и от этого давления у меня мутнеет перед глазами, и внизу живота стягивается что-то тугое и сладкое.
Его пальцы двигаются быстрее, и его рот у моей шеи, зубы и язык, и я тону в ощущении, и он тонет вместе со мной, я слышу по его дыханию, по тому, как его рука на моей талии сжимается, по тому, как его бёдра вжимаются в мои, и он шепчет куда-то в мои волосы, потерянным, севшим голосом:
— Не сдерживайся, не бойся...
Всё останавливается.
«Не бойся». Мягкое. Ласковое. Шёпотом в ухо.
Тёмная комната. Запах одеколона. Тяжёлое дыхание. Шёпот: «Не бойся. Тише. Я аккуратно.»
Тело каменеет, целиком, разом, будто кто-то дёрнул рубильник, и волна, которая несла вверх, схлопывается, и вместо неё белая ледяная плоскость без звука и без воздуха, и мышцы стянуты так, что больно, и руки на его плечах больше не цепляются, а упираются, и я стою, и не двигаюсь, и не дышу.
Секунда. Две. Три.
Он открывает глаза. Смотрит на моё лицо.
Его рука замирает. Пальцы перестают двигаться, и на долю секунды мы оба неподвижны, и я вижу, как меняется его взгляд — фокус возвращается, горячая муть рассеивается, и он видит меня: застывшее лицо, открытые пустые глаза, каменные плечи.
Убирает руку. Медленно, осторожно. Отступает на шаг, и его руки опускаются вдоль тела, и он стоит и смотрит на меня, и пытается собраться, и не может — я вижу по тому, как он проводит ладонью по рту, как делает вдох и не заканчивает, как его глаза мечутся по моему лицу.