Он стоит, тяжело и редко дыша, и смотрит на меня в упор.
А я пытаюсь уложить в голове то, что он только что вывалил. То, как устроен его мозг, как он по полочкам разобрал собственную сдачу и фактически признал, что его защита взломана. И это откровение — сухое, злое, упакованное в его заумные формулировки — ощущается куда интимнее, чем сообщения про душ.
— Если ты уже знаешь ответ, — тихо спрашиваю я, глядя прямо в его расширившиеся зрачки, — тогда зачем тебе уравнение?
— Чтобы оправдать то, что я собираюсь сделать.
Два шага. Он двигается, и я отступаю, и спина упирается в стену, и он нависает, руки по сторонам от моей головы, и я в клетке из его рук, и низ живота сжимается так, что я хватаюсь за его запястья.
— Смотри на меня, — говорит он тихо. — Не закрывай глаза.
Смотрю. Серые глаза совсем близко, зрачки огромные, радужка тонким кольцом.
Он наклоняется и ведёт губами по моей шее, от уха вниз, медленно, открытым ртом, и кожа вспыхивает по следу его губ, и я запрокидываю голову назад, в стену, и звук, который выходит из моего горла, тихий и хриплый, заставляет его пальцы сжаться на стене. Его зубы находят мочку уха, прикусывают мягко, и от этого по всему телу проходит судорога — не боль, не страх, а острое, звенящее удовольствие, от которого темнеет в глазах.
Его правая рука уходит со стены. Он подносит пальцы к своему рту и медленно облизывает указательный и средний — не отводя взгляда от моих глаз, — и этот жест, неторопливый, откровенный, делает с моим телом больше, чем всё предыдущее. У меня подгибаются колени, и между ног, где и так было горячо и мокро, разливается море, и я шумно выдыхаю.
Его мокрые пальцы ложатся мне на живот ниже пупка — горячие, влажные, тяжёлые. Скользят вниз по коже, и каждый сантиметр отзывается так, будто нервные окончания проснулись все разом после многолетней спячки.
Пальцы заходят под пояс, под резинку, по коже живота вниз, и от одного ожидания меня ведёт так, что я впиваюсь ногтями ему в предплечье. Когда его пальцы наконец касаются меня там, я издаю рваный, тихий звук, больше похожий на всхлип, чем на стон, — и тело выгибается навстречу его руке, само, без моего участия, будто знало этот жест всегда и только ждало правильных рук.
Я мокрая. Насквозь, позорно, невозможно, и он чувствует это, потому что его дыхание обрывается, и он коротко выдыхает мне в висок:
— Блядь, Марина...
И начинает двигать рукой. Медленно, точно, каждое движение попадает в место, о существовании которого я не подозревала минуту назад, и ощущение такое, будто кто-то включил рубильник, который был выбит, и ток пошёл по всем проводам разом, от низа живота вверх по позвоночнику, через рёбра, через грудь, до горла, и я не могу закрыть рот, не могу сглотнуть, и хватаюсь за его плечи обеими руками, ногти в ткань, и ткань футболки собирается складками под моими пальцами.