Отпускает. Отходит на шаг. Дышит коротко через нос.
— Мне нужно пять минут.
Разворачивается и идёт к тренерской — прямая спина, сведённые лопатки, кулаки вдоль тела. Я стою и смотрю ему вслед, и внутри поднимается острое, уязвлённое, злое чувство, от которого жжёт в груди. Он уходит остывать. Он может это с собой — может сбросить, может запереться на пять минут и вернуться с ровным голосом и рабочим фокусом. А я не могу. Не умею, не пробовала, не знаю даже механики, и лежу ночью и горю и терплю, а у него есть выключатель. Это нечестно.
От несправедливости злость крепнет, и я иду за ним, прежде чем успеваю себя остановить.
Тренерская. Дверь не заперта. Он стоит у стола, упершись ладонями в столешницу, голова опущена между плеч. Без очков — те брошены на столе. Дышит по своей системе, четыре секунды вдох, семь задержка, восемь выдох.
Захожу. Закрываю дверь. Щёлкает замок — громко в тишине.
Поднимает голову. Тёмные глаза, напряжённая шея, вены на предплечьях.
— Не сейчас, Марина.
Подхожу. Близко. Задираю голову, потому что он огромный, и даже с опущенными плечами его подбородок выше моего лба. Кладу ладонь ему на грудь, на солнечное сплетение, и его сердце бьёт в мою руку через рёбра — сильно и неровно. Веду ладонь вниз по животу, по футболке, медленно, и каждый квадрат пресса отзывается под тканью, и останавливаюсь у пояса штанов и смотрю ему в глаза снизу вверх.
— И что ты сделаешь, Вознесенский? Убежишь в душ?
Его рука перехватывает мою — не грубо, мягко, но неумолимо — оплетает пальцы и держит на месте, не давая опуститься ниже и не отталкивая.
— Если нужно — да. Разрядка — необходимость.
— Для меня это тоже необходимость. Только я не знаю как.
Его пальцы на моей руке сжимаются.
— Покажи мне.
Он отпускает мою руку. Отходит на полшага, и расстояние между нами из горячего становится рабочим — полметра, которые он выстраивает между собой и мной каждый раз, когда включается его система.
— Нет.
— Почему?
— Потому что это тренерская в спортивном зале, за стеной люди, и через три недели у тебя бой, на который я тебя вывожу, и мне нужно оставаться человеком, который способен объективно оценивать твою технику, а не человеком, который знает, какие звуки ты издаёшь, когда...
Обрывает себя. Челюсть сжимается. Вена на виске набухает.
— Мне нужно оставаться твоим тренером, Марина. Тренер не трогает подопечную. Не в зале. Не так.
— Ты уже трогал меня на мосту.
— Мост был ошибкой с точки зрения профессиональной этики, и то, что мне от этой ошибки было хорошо, не делает её менее...
— Ты прямо сейчас стоишь и подбираешь слова, и у тебя руки дрожат, и ты сжимаешь кулаки, чтобы я не видела, и вот здесь, — я киваю на его шею, — пульс такой, что видно с метра. Это твой голос разума? Потому что тело говорит другое.