— Ты вообще никогда не пробовала.
Молчу. Стыд поднимается волной, густой, тяжёлый, с привкусом чего-то давнего, из той части жизни, где тело было территорией, на которую заходили без спроса, и после которой любое прикосновение к себе казалось продолжением чужих рук.
— Нет. Не пробовала. Раньше не хотелось, совсем, тело было выключенное. А потом появился ты, и оно проснулось, и хочет так, что я не знаю, куда это деть. Дома стены бумажные, Танька рядом, защёлка хлипкая. Я просто лежу ночью и горю и терплю. И утром бью мимо лапы.
Слова вываливаются скомканно и зло, потому что злость привычнее стыда, и я смотрю в пол, на свои стоптанные кроссовки.
— Твой промах мимо лап — это просто физиология, — говорит он. Голос у него теперь другой — плотный, низкий, вибрирующий где-то в грудной клетке, но интонации остаются ровными, почти лекционными. Он подается чуть вперед, сокращая расстояние между нами до минимума. — Мозг блокирует мышечное чувство, когда он перегружен. Но дело даже не в координации. Марина. Оглянись вокруг — он едва заметно кивает в сторону парней на соседних татами и девчонок в углу.
Я поднимаю взгляд.
— КМСы, мастера, члены сборной. Сто процентов из них регулярно разряжаются сами. Это не девиация и не секрет. Это базовый протокол выживания нервной системы при таких нагрузках. Способ скинуть кортизол и разогнать эндорфины. Они делают это механически, как замяться после спарринга или почистить зубы перед сном. Чтобы банально дать мышцам восстановиться.
Он сглатывает, и я снова слежу за тем, как дергается его кадык.
— А ты устроила себе жесткую сенсорную депривацию. То, что ты называешь терпением — это насилие над твоим гормональным фоном. Твоя нервная система пашет на пределе. Адреналин, запредельный стресс. Телу необходим физиологический слив, а ты удерживаешь плотину. Мозг тратит ресурсы не на траекторию удара, а на подавление этого голода. Отсюда этот жар. Тебе нужен окситоцин, чтобы элементарно спать.
— У тебя... лицо изменилось, — шепчу я, чувствуя, как от его лекций у меня внутри всё стягивается в тугой, горячий узел.
— Я знаю.
Он закрывает глаза и тяжело выдыхает.
— И что ты хочешь предложить?
— Ничего из того, что стоило бы озвучивать в зале.
«В зале» крутится у меня в голове всю растяжку, потому что «в зале» подразумевает место, где нет зала, и в этом месте он готов произнести вслух то, что что отказался только что, и мне от этой мысли жарко.
На клинче его пальцы в моих косичках — хватка мягкая и крепкая, — и я должна выйти, провернуться, сбросить захват, и я снова медлю, задерживаюсь на лишнюю секунду. Он сжимает чуть сильнее, едва заметно, и от этого нажима по телу проходит волна, и мой вдох получается резким и неуместным.