Он молчит. Секунду, две, три. Его кулаки разжимаются и сжимаются снова — медленно, с усилием, будто он сгибает арматуру.
— Моё тело, — говорит он очень тихо и очень ровно, — хочет вещи, которые я ему не всегда позволяю. Этим я отличаюсь от животного. Если я сейчас тебя трону, я не смогу потом стоять с лапами и разбирать твой хук, как будто ничего не произошло. Я не умею это разделять. Не с тобой. С кем угодно — да. С тобой мой мозг не работает.
— Это плохо?
— Это опасно. Для тренировок, для боя, для моей работы, для твоей карьеры.
— А для меня?
— Для тебя, — он запинается, и это первая запинка, которую я от него слышу не в переписке, а вживую, — для тебя это может быть хорошо. Но я не могу рисковать «может быть» против всего, что мы построили.
Он стоит в полуметре, большой, белый, со сжатыми кулаками и бешеным пульсом на шее, и говорит правильные вещи правильным голосом, и каждое слово — кирпич в стене, которую он строит между нами на моих глазах, ряд за рядом, и это стена из логики, из профессионализма, из ответственности, и она крепкая, и он прав, и мне нечего возразить по существу.
Но у этой стены нет фундамента. Потому что фундамент — это его тело, а его тело на моей стороне.
— Я не прошу тебя перестать быть моим тренером, — говорю, и мой голос тихий и ровный, и я удивлена, откуда в нём эта ровность, потому что внутри ничего ровного нет. — Я прошу тебя на пять минут стать человеком, который показывает мне то, чего я не знаю. Ты же мой наставник. Наставь.
И это нечестный удар, я знаю, что нечестный, потому что я нажимаю ровно на ту кнопку, которую он не может заблокировать, — на желание дать, научить, показать.
Я это знаю. И пользуюсь этим. И мне не стыдно.
Его лицо меняется. Стена, которую он строил, идёт трещиной — не от удара снаружи, а изнутри, потому что то, что давит с его стороны, оказывается тяжелее всех доводов. Он закрывает глаза, и я вижу, как двигаются его губы, беззвучно, будто считает или молится, и когда открывает, я вижу капитуляцию.
— Я не могу тебе отказать. Пытаюсь и не могу. И это неправильно.
— Почему неправильно?
— Потому что я должен. Как тренер. И не могу — потому что сколько бы раз я не пытался логически обосновать дистанцию, в уравнении всплывает твое желание и мое желание, и они совпадают, а потом ты насыпаешь горсть мнимых аргументов. И это манипуляция чистой воды, Марина, — шепчет он, и его голос вибрирует от глухой злости на самого себя. — Причем абсолютно нелепая. Но самое паршивое, что я не отметаю твои доводы осознанно, потому что они очень удобно встраиваются в задачу, и потому что мне это кажется чертовски милым. Мое подсознание подгоняет уравнение под нужный ответ. Моя рациональность прямо сейчас обслуживает мое желание, а не здравый смысл. Понимаешь?