— Она его раскачает, — говорит Дэн.
Лёха не отвечает. Делает глоток, ставит стакан.
Бас вибрирует в столешнице, стаканы мелко подрагивают. Дэн рассказывает про девушку, с которой познакомился в среду, — я слушаю вполуха, потому что его голос заполняет щели, и этого достаточно: не смысл, а ритм, тёплый и ненавязчивый, как фоновое радио.
— Маратик, — Лёха говорит негромко, не поворачивая головы, и я едва различаю слова за гулом музыки. — У тебя в кармане бомба?
Опускаю глаза. Не заметил, что рука снова легла на бедро, пальцами обхватив контур телефона через ткань.
Дэн замолкает. Смотрит на мою руку, на карман, на моё лицо.
— Не могу заставить себя прочитать, — говорю, непонятно зачем. Может, потому что пиво. Может, потому что Лёха спросил, не спрашивая.
Лёха кивает медленно, тяжело.
— Игнор — штука мерзкая.
Допиваю. Ставлю стакан.
Санёк перестраивает трек, и бас проваливается глубже, на границу инфразвука, пол начинает дрожать по-другому, плотнее, утробнее, и грудная клетка откликается, и на секунду мне хорошо. Не радость — отсутствие. Мозг затихает, тело вибрирует, зазоров между ударами нет, и некуда втиснуться воспоминанию, и я просто сижу и существую без прошлого, без будущего, без ринга, без тренерской, без контейнера, который стоит в моём холодильнике и никуда не поедет.
Три секунды. Потом Санёк сводит, и в переходе — полсекунды чистой тишины, и в неё влетает: её спина в моей груди у зеркала, и звук, который она издала, когда мои пальцы нашли её, тихий и рваный, от которого у меня перестало работать зрение.
Дэн молча ставит передо мной второе пиво. Пью.
Девушка появляется на периферии — тёмные волосы, открытые плечи, уверенная, притёртая к таким вечерам походка. Подходит к стойке рядом, заказывает, поворачивается вполоборота. Её взгляд находит меня и задерживается: плечи, рост, лицо. Стандартная траектория — оценка, категоризация, решение. Улыбается. Подходит.
— Привет. Здесь всегда так накурено или мне везёт?
Она садится рядом, слева, и её колено касается моего — не случайно, с выверенной небрежностью. Духи сладкие, тяжёлые, с мускусной нотой. Наклоняется к уху:
— Ты один?
Пальцы ложатся мне на предплечье. Лёгкое, пробное давление — знак, на который нужно отреагировать в течение двух секунд, иначе окно закроется.
Не реагирую. Не потому что выбираю, не из принципов и не из верности. Сигнала нет. Её пальцы на моей коже — данные без адресата. Тело не откликается. Нервные окончания передают информацию — давление, температура, — и информация уходит в пустоту, потому что канал занят наглухо белым шумом зелёных глаз и хриплого голоса и шуршания ручки по бумаге и запаха хлорки с резиной и ногтей в моих плечах на мосту.