Раньше я не чувствовал ничего ни к кому и думал, что так устроен. Что система не предусмотрела входной порт для этого типа данных. Сейчас я знаю, что порт существует. Он не был заблокирован — он ждал конкретный ключ. Ключ провернулся, и всё, что хлынуло, затопило систему так, что она не различает больше ничего, кроме источника.

— Тебя как зовут? — она не убирает руку, подвигается ближе, бедро прижимается к моему, и я чувствую тепло чужого тела, и оно пустое.

— Не стоит.

— Почему? — улыбается шире, принимает за игру. Ведёт пальцем вверх по предплечью до бицепса, и Дэн на другом конце дивана коротко поднимает бровь, но не вмешивается.

— Причина не нужна.

— Девушка?

Молчу, потому что не знаю, как ответить. Марина — не моя девушка. Марина — моя подопечная, моя двойка, моя константа, человек, от чьего голоса во сне у меня перестаёт работать мозг. Ни одно из этих определений не годится для разговора с незнакомкой в клубе.

— Сложная ситуация.

— Сложные ситуации — мой конёк, — её ладонь ложится мне на колено, и это уже не проба, а заявка. — Может, тебе нужно отвлечься?

Убираю её руку. Аккуратно, без нажима, обхватывая пальцы и возвращая на её собственное колено.

— Нет. Спасибо.

Она пересаживается чуть дальше, не уходит — допивает свой бокал, бросает на меня взгляд из тех, что означают «я здесь, если передумаешь». Я не передумаю, и через пару минут она встаёт и растворяется в толпе. Забываю о ней раньше, чем она исчезает.

Рэм отделяется от Милы и идёт ко мне. Садится. Молчит. Достаёт телефон, проверяет время или сообщение, убирает. Молчит ещё. Его формат: сначала присутствие, потом — если будут — слова.

— Как ты? — говорит наконец.

— Я в аду.

Рэм поворачивает голову медленно, будто экономит движение. Шарик пирсинга на языке щёлкает о зуб — один раз, негромко.

— Тепло хоть?

— Было.

Он кивает. Не переспрашивает, не уточняет, берёт стакан со стола и крутит его в пальцах, разглядывая конденсат на стекле, как будто ответ можно прочитать в каплях.

— Я облажался. Я ее пугаю.

Рэм перестаёт крутить стакан. Ставит его на стол с мягким стуком, отводит руку и смотрит мне в лицо — прямо, без прищура, без оценки. Просто смотрит, и молчание длится достаточно, чтобы я услышал, как бас меняет ритм на более медленный и тяжёлый.

— Ты её пугаешь или она боится?

— В чём разница?

Он откидывается на спинку дивана и складывает руки на груди, и в этом жесте нет закрытости — скорее привычка: тело устраивается для длинного разговора.

— В день, когда я узнал, что Мила живет через стену, она решила, что я — тот уебок. Что это я ее терроризирую. Она была напугана до одури. И хоть я и знал, что не я настоящая причина ее страха, я не понимал, как вести себя правильно. Знал, что нужно делать вокруг нее, но как быть с ней — нет. Позже она говорила, что мои жалкие попытки сохранить безопасную дистанцию выбивали у нее почву из под ног. Как будто я забирал у нее то единственное, за что можно держаться.