Читаю. Перечитываю. Ещё раз. Буквы плывут, моргаю, они возвращаются — резкие, злые, с кривыми запятыми и отсутствующими точками.
Грудную клетку сжимает светлым, жгучим, щемящим чувством, от которого нет защиты, потому что защита строилась против тёмного, а это пришло оттуда, где нет стен. Мой мозг, который двое суток возводил доказательную базу для отступления — расчёты, вероятности, сценарии, — замолкает. Как обесточенный генератор. Внутри черепа гулкая, звенящая пустота, в которой висит одна фраза: «мне нужен ты».
И тут же — ещё сообщение, свежее, отправленное только что:
«наконец-то. только попробуй меня заигнорить. я вижу что ты прочитал»
Она следила за статусом. Ждала, когда «доставлено» станет «прочитано».
Начинаю набирать ответ. Пальцы на стекле, буквы прыгают, и я набираю «Я не хотел игнорировать, я просто не мог» и стираю, потому что звучит как оправдание. Набираю «Ты права, я мудак» и стираю, потому что она это знает без моего подтверждения. Набираю «Прости» и стираю, потому что одного слова мало, а на большее мозг не собирается — мысли расползаются, и бас бьёт в рёбра, и пиво гудит в висках, и мне нужен не текст. Мне нужен её голос.
«Я позвоню?»
Отправляю. «Доставлено» становится «прочитано» мгновенно.
Три секунды.
«Да.»
Встаю. Ноги несут к двери через толпу, через бас, через чужие плечи и локти, и тело работает на автопилоте, огибает, не задевает, а в голове — её голос, которым я озвучиваю каждое слово на экране, злой и хриплый и живой.
На улице прохладно. Асфальт мокрый, фонарь бросает жёлтое пятно на тротуар, и из клуба через стену доходит глухой бас, приглушённый, как пульс спящего. Воздух пахнет мокрым бетоном и сигаретным дымом от компании у соседнего входа.
Нажимаю вызов.
Гудок. Второй. На третьем — щелчок, и тишина, и её дыхание, близкое, частое, через весь город, — и оно попадает мне в ухо, и плечи опускаются сами, и челюсть разжимается, и лёгкие расширяются на вдохе, который я, кажется, не мог сделать двое суток.
Молчим. Секунду, две, три. Я слышу, как она дышит, и она слышит, как я дышу, и этого почти достаточно, чтобы стоять здесь до утра.
— Я просто хотел услышать твой голос.
Тишина. Не пустая — заполненная её дыханием, которое чуть сбивается на выдохе.
— Ты молчишь, — говорю.
— Потому что если начну говорить, не остановлюсь. Я написала тебе целую простыню, и мне стыдно за каждую строчку. Хотя нет, не стыдно, я имела в виду каждое слово. И ты два дня молчал, Вознесенский, не тебе упрекать меня за это.
Её голос тихий, надломленный от недосыпа и хриплый — от злости или от слёз, но он живой, и от этого живого я держусь за стену, потому что колени стали ненадёжными.