— Я не открывал сообщения. Боялся.
— Чего боялся?
— Что ты всё обдумаешь и подтвердишь то, что я сам себе насчитал. Напишешь «не приходи». Пока не прочитал — факта нет. Квантовая суперпозиция, если хочешь.
Пауза. Короткая, острая.
— Ты серьёзно?
— Да.
— Это говорит человек, который выходит на ринг с опущенными руками.
— На ринге проще.
Она выдыхает — длинно, и вместе с воздухом выходит часть напряжения, достаточная, чтобы следующая фраза вышла не острой, а усталой:
— Я два дня тренировалась одна. По твоему расписанию. Била твои комбинации. Ела протеиновый батончик на обед и думала о твоих контейнерах. Меня твоя гречка довела до слёз, Вознесенский.
— Я приготовил контейнер. Сегодня утром. По привычке. Даже не собирался ехать, просто...
Я замолкаю, потому что не знаю, как объяснить это чувство.
Тишина. Долгая.
— Ненавижу тебя, — шёпотом. Голос мокрый, и в нём ничего похожего на ненависть.
— Я знаю.
— Ничего ты не знаешь. Ты увидел рефлекс и сбежал, потому что решил, что знаешь, как лучше.
— Я решил, что представляю для тебя опасность.
— Ты и представляешь. Но не ту. Ты опасен тем, что я к тебе привязалась, и от этого я уязвима, и мне страшно, что ты исчезнешь, потому что в моей жизни ничего хорошего не задерживается. И ты выбираешь сделать именно это, из-за какой-то, блядь, мелочи. И это больнее любого удара, от ударов у меня есть защита, а от тебя — нет.
Закрываю глаза. Прижимаю телефон к уху, и край корпуса давит в скулу — маленькая боль, чтобы привязаться к моменту, потому что её слова поднимают в грудной клетке волну, от которой трудно стоять.
— Сегодня было настолько невыносимо, — говорю, и голос выходит тише, чем нужно, — что я думал поехать к тебе.
Пауза. Короткая, острая.
— Ты же не знаешь, где я живу.
— Марина, я твой тренер. Миша передал мне всю личную информацию. Я могу посмотреть.
Замолкаю, потому что слышу, как стремно это прозвучало. Всё нутро скручивается от осознания, что я не могу забрать слова обратно, и тишина на том конце растёт, и мне хочется повесить трубку и позвонить заново и прожить последние тридцать секунд иначе.
— Прости. Это прозвучало...
— Я рада.
Два слова, тихих, без вызова.
— Я рада, — повторяет она, твёрже. — И не извиняйся за это, идиот. Единственное, за что тебе стоит извиняться, — за два дня тишины.
— Прости. За то, что решил за тебя. Я не имел права. И я не должен был исчезать. Не хотел. В моменты обострений я привык делать то, что кажется правильным, а «правильно» в моей системе обычно означает противоположность тому, что я хочу, потому что я много лет не доверял собственным желаниям. Мой мозг ещё не понимает, что может быть иначе.