— Пойдём.
— Куда?
— Это важно?
— Нет, если просишь ты. Но мне любопытно.
Я выдыхаю.
— Танцевать.
Марат тихонько смеется.
— Я не танцую, Марина.
— То, что ты делаешь на ринге, в целом, похоже на танец. Уклоны, шаги, развороты. Просто здесь никто не бьёт в ответ.
Тяну его за руку, и он встаёт — огромный рядом со мной даже на платформе — и идёт за мной, и люди расступаются, потому что от него невозможно не расступиться. На танцполе он просто стоит и смотрит на меня, и я беру его ладони и кладу себе на талию, и его пальцы сжимаются мгновенно.
Музыка ломается. Бас замедляется, мелодия обволакивает зал, тягучая и низкая, и я оглядываюсь на Санька за пультом — он ловит мой взгляд и подмигивает с ухмылкой, от которой блестит его кольцо в губе, и я не понимаю, почему они все сегодня ухмыляются.
Руки Марата на моей талии притягивают меня ближе, и мой живот прижимается к его, и его бедро между моих, и мы двигаемся медленно, всё равно что не двигаемся, просто покачиваемся в ритме, и его подбородок опускается мне на макушку, потому что даже на платформах я ему по подбородок, и его дыхание ложится на волосы, и от него горячо и невозможно.
— А медляки, значит, танцуешь.
Его губы у моего виска, дыхание в волосах:
— Да. Если они позволяют трогать тебя так.
Его ладони сдвигаются ниже, на бёдра, и большие пальцы рисуют медленные дуги по выступам тазовых костей через ткань шорт, и каждый круг отзывается во мне пульсом, тяжёлым и мокрым, и я прижимаюсь теснее, и он шумно выдыхает, но не отстраняется, и его пальцы сжимаются на моих бёдрах, и я выдыхаю ему в шею, и его тело вздрагивает.
— Ты невероятная. И выглядишь невероятно, — говорит он мне в волосы, и голос низкий и хриплый, и каждое слово оседает на коже, — С того момента, как ты вошла, не могу думать вообще.
— Тебе нравится? Девочки помогали выбирать.
— Да. Очень.
— Отлично, потому что это твои вещи. Я такие дорогие подарки не принимаю.
Марат беззвучно смеется.
— Хорошо, тогда можешь пользоваться моими вещами когда тебе заблагорассудится.
Песня кончается, бас набирает обороты, толпа ускоряется, а мы стоим и не двигаемся, и его руки не убираются.
Он берёт меня за запястье и ведёт через танцпол мимо бара и колонок в коридор, где свет тусклый и красный и люди ходят мимо — к туалету, к выходу, к бару — и никому нет до нас дела. Останавливается в тёмном изгибе стены, где шума чуть меньше и света почти нет, и прижимает меня к стене, и целует — не медленно и мягко, а голодно и тяжело, прикусывая нижнюю губу, и его рука на моём затылке путается в распущенных волосах и сжимается, и я хватаюсь за его рубашку обеими руками и тяну на себя, и его язык находит мой, и мне плевать на людей, и ему плевать.