Отворачиваюсь к окну и прижимаю лоб к холодному стеклу, и мне нужны эти десять минут тишины, чтобы собрать себя, потому что от одного его взгляда в машине меня ведёт, и если я начну думать о том, как его руки чувствовались на моих бёдрах на танцполе, горячие и тяжёлые через тонкую ткань шорт, и большие пальцы рисовали медленные дуги по выступам тазовых костей, не торопясь, с нажимом, который не имел никакого отношения к танцу, — я не доеду. Стекло холодное и влажное от конденсата, и я рисую на нём пальцем и стираю, и за стеклом мокрый город, и мне одновременно хочется, чтобы такси ехало быстрее, и чтобы никогда не приехало, потому что предвкушение мучительно-сладкое и я хочу в нём побыть.
Лифт. Двери закрываются, и между нами повисает секунда тишины, плотной и звенящей, секунда, в которую я слышу его дыхание и своё и гул механизма и щелчок кнопки, — а потом мы срываемся одновременно, будто лопнуло натяжение. Его руки подхватывают меня под бёдра, и мои ноги обхватывают его талию, и мой рот на его рту, жадный и открытый, и он прижимает меня к зеркальной стене, и холод стекла ударяет по лопаткам, и контраст между ледяным зеркалом и его раскалённой грудью проходит через меня разрядом, от которого я выгибаюсь и вжимаюсь в него теснее.
Тяну его за волосы, запрокидывая ему голову, и он выдыхает мне в рот тяжело, и от этой вибрации у меня сжимается всё между ног, влажно и мощно, и его пальцы впиваются мне в бёдра, удерживая на весу так легко, будто я ничего не вешу, и мышцы его рук каменные и горячие.
Лифт ползёт вечность. Он кусает мою нижнюю губу, не больно, но ощутимо, с нажимом, и я рычу ему в рот и тяну за волосы сильнее, и его бёдра подаются вперёд, прижимая меня к стене плотнее, и я чувствую его стояк, твёрдый и горячий даже через ткань брюк, и от осознания того, что он возбуждён так же сильно, как я, у меня мутнеет сознание, и единственное, что остаётся чётким, — его дыхание на моём лице и его рот и его руки.
На этаже он отстраняется тяжело дыша. Отступает чтобы открыть дверь и восстановить дыхание. Его лоб блестит, губы припухшие и влажные, радужки не видно за зрачками, и он возится с замком дольше обычного, потому что рука не попадает ключом в скважину, и от этой его неловкости — огромного, мощного, идеально собранного человека, у которого дрожат пальцы от желания, — у меня поднимается внутри горячая тяжёлая волна, в которой нежность замешана на голоде.
Дверь открывается. Пегас спрыгивает с дивана, цокая когтями.
— Сторожи гостиную, — бросает Марат низким севшим голосом и закрывает дверь в комнату, и разворачивается ко мне, и стоит и дышит и ждёт, и его грудь ходит под расстёгнутой на две пуговицы рубашкой, и в вырезе ключица и тень между грудными мышцами.