Свет не горит. Только полоса от уличного фонаря ложится через кухонное окно и дотягивается до коридора, рисуя на полу косую жёлтую черту, и в этом неровном свете его лицо выглядит иначе, чем при дневном: резкие тени под скулами, тёмные провалы глазниц, белая прядь, — острее и голоднее.
Шагаю к нему. Мои ладони ложатся ему на грудь, и его сердце бьётся под моими пальцами быстро и тяжело, и каждый толчок отдаётся мне в ладони. Веду руками вверх по шее, по напряжённым жилам, которые проступают под горячей кожей, по челюсти, которая мелко дрожит под моей ладонью, по скуле, — и он закрывает глаза и поворачивает лицо в мою ладонь, и его губы касаются моего запястья мягко и горячо, и я чувствую их на своём пульсе, и пульс ускоряется, и он чувствует это тоже.
Аккуратно снимаю очки с его переносицы, за дужку, осторожно, чтобы не задеть раненую бровь, — и без них его лицо становится открытым и голым и моложе, и я кладу очки на полку, не глядя, потому что не могу оторваться от того, как его ресницы, длинные и светлые, вздрагивают от моего прикосновения.
Целую его мягко, одними губами, и он отвечает так же, осторожно и медленно, и его губы тёплые и чуть солёные от пота, и я чувствую припухлость на его нижней губе от моих зубов, и от этого мне одновременно стыдно и хорошо, и хорошо сильнее. Потом глубже: его язык находит мой, и мои пальцы скользят вниз к верхней пуговице рубашки.
Расстёгиваю одну за другой, не торопясь, и между каждой пуговицей мои пальцы задерживаются на открывшейся коже, потому что здесь, на грудине, его кожа гладкая и горячая, и я чувствую, как с каждой расстёгнутой пуговицей его дыхание меняется, становится тяжелее и медленнее, будто он пытается контролировать его и не справляется. Его грудь открывается, литая и рельефная, с тонким блеском штанг в сосках, и я провожу ладонью от ключицы вниз, между грудными мышцами, по твёрдой линии грудины, и под моими пальцами мышцы сокращаются мелкой волной, и его живот втягивается, и он втягивает воздух сквозь стиснутые зубы.
Нижняя пуговица не поддаётся, упрямая скользкая дрянь, и я дёргаю, и она отлетает и стучит по полу, и ткань расходится, и я развожу полы рубашки обеими руками и провожу ладонями по его рёбрам и бокам, и его кожа горячая и гладкая, и мышцы под ней плотные и живые, и от ощущения его тела под моими руками — горячего, дрожащего — у меня перехватывает дыхание, потому что я трогала это тело раньше, но никогда вот так, медленно и жадно, с правом вести пальцами куда хочу и задерживаться где хочу, и не убирать руку.