Он закидывает мою правую ногу себе на плечо, и подошва платформы упирается ему в спину, и его ладонь на внешней стороне бедра крепкая и уверенная, и пальцы чуть впиваются в мышцу, мягко удерживая. Я раскрыта перед ним, и от уязвимости позы меня прошивает короткая паника, острая и привычная, как оголённый нерв. Но его губы касаются внутренней стороны бедра не там, где я жду, а ниже, у колена, и ведут вверх медленно, оставляя влажный невесомый след, и по коже от его дыхания мурашки, и от каждого нового сантиметра его губ паника отступает ещё на шаг, потому что он не торопится и его руки держат, а не тянут, и он даёт мне время привыкнуть к тому, что мне хорошо. В паузах между поцелуями я чувствую его дыхание, горячее и неровное, рваное от его собственного возбуждения, и от того, что ему тоже тяжело ждать, мне делается легче.

— Ударь, если...

Он не продолжает, и я судорожно киваю, потому что продолжать не нужно.

Когда его рот наконец накрывает мой клитор, я запрокидываю голову и ударяюсь затылком о стену, и боль вспыхивает коротко и гаснет, потому что ощущение от его языка, мягкого и настойчивого и мокрого, затопляет всё остальное. Он двигается медленно, пробуя ритм, и я чувствую, как он слушает моё тело по дыханию, по тому, как сжимаются мои пальцы в его волосах и как мои бёдра подаются навстречу, и когда он находит движение, от которого мои колени подгибаются, он возвращается к нему снова и снова, каждый раз чуть сильнее и чуть настойчивее, и от нарастающего ритма у меня белеет перед глазами.

Моя рука в его волосах, и они мягкие и влажные от пота, и кулак в них сжимается непроизвольно, и я тяну, и он стонет мне в кожу, и вибрация его голоса проходит через меня от паха по позвоночнику до затылка и возвращается обратно, и его пальцы впиваются мне в ягодицу, и мне нравится сила его хватки, мне нужна эта сила, мне нужно знать, что он хочет так же сильно, как я.

Он отрывается на секунду, и его лицо в полутьме мокрое и блестящее, подбородок и губы, и глаза тёмные, и голос разрушенный, рваный:

— Ты вкусная, Фаттахова.

И от того, как он это произносит — не грязно и не пошло, а голодно и открыто, глядя мне в глаза снизу, со мной на губах, — у меня сжимается всё внутри, и я тяну его за волосы обратно, и он возвращается, и его язык становится жёстче и целенаправленнее, и дыхание горячее, и я чувствую его стоны на своей коже, глухие и низкие, и он возбуждён от того, что делает приятно мне, и от этого осознания у меня закатываются глаза.

Выгибаюсь, упираясь лопатками в стену, и мои пальцы в его волосах сжимаются так, что должно быть больно, и он рычит низко и утробно, из глубины грудной клетки, и вибрация расходится по мне и отдаётся в каждой клетке, и удовольствие нарастает волной, огромной и тяжёлой, и я не могу её остановить и не хочу, и меня выбрасывает резко и мощно, с силой, от которой подгибается опорная нога, и только его руки на моём бедре и ягодице удерживают меня, и стон, который вырывается из моего рта, длинный и сырой, и мне плевать на стены и на соседей и на всё, что за пределами его рта.