Он делает это чтобы мне не было страшно. Чтобы ничья тяжесть не давила сверху, чтобы я могла уйти в любую секунду, чтобы мои руки были свободны и моё тело оставалось моим. И он не объясняет это словами и не подчеркивает, просто лежит и ждёт, и он всегда поступает так, потому что это Марат Вознесенский, лучший мужчина в этом грёбаном мире, который не привык говорить, но привык делать то, что нужно.
И от этого у меня ломается внутри стена, которую я строила годами из злости и недоверия и контроля, и она ломается не с грохотом, а тихо, и на её месте пусто, тепло и просторно.
Его тело подо мной огромное и горячее, и грудь вздымается, и он смотрит снизу вверх и ждёт и не торопит.
Горло сжимается. Наклоняюсь и целую его медленно и мягко, и он отвечает так же, и его ладонь ложится мне на затылок, и пальцы перебирают волосы, и мне не хочется двигаться, мне хочется лежать на его груди и чувствовать его сердце.
Отрываюсь и провожу большим пальцем по его нижней губе, припухшей и красной.
— Спасибо.
— За что?
— За всё. За то, что ты думаешь обо мне, когда я не могу думать сама. За то, что подстраиваешься.
Его кадык дёргается, и уголок рта ползёт вверх медленно, и в серых глазах появляется тепло и насмешку, которую я распознаю с запозданием, потому что он произносит:
— Мне нравится моё место, Марина. По-моему, позиция просто отличная.
Закусываю губу.
Он запомнил. Конечно, он запомнил — этот человек запоминает всё, каждую фразу и каждую деталь, — и сейчас лежит подо мной, возбуждённый и разрушенный, и возвращает мне мои собственные слова с такой мягкостью, что у меня горят скулы и грудь распирает от смеха и от злости на него, потому что даже сейчас он умудряется быть остроумным.
Его улыбка становится шире, и он выглядит таким довольным, невозможно, непростительно довольным собой, с живыми глазами и с белыми волосами на подушке и пластырем на брови, что меня накрывает волной нежности, от которой хочется одновременно засмеяться и укусить его.
— Ну всё. Тебе конец, Вознесенский.
Его пальцы мягко сжимаются на моих бёдрах, и большие пальцы рисуют медленные круги по коже, и он смотрит на меня снизу вверх с выражением человека, который знает, что ему конец, и не собирается спасаться.
Целую его шею, и он запрокидывает голову, открывая горло, и его кадык двигается под моими губами, когда он сглатывает. Веду ртом по сухожилию медленно, с нажимом языка, по ключице, по впадине между ключицами, где собралась капля пота, и слизываю её, и солёный вкус его кожи оседает на языке, и мне мало, мне нужно больше этого вкуса.