Ухмылка. Подмигивание Лёне.
Мне не нужно объяснять. Его интонация, жирный намёк. Ему плевать на смысл, он хочет задеть, и попадает не в то, что знает, потому что ничего он не знает. Но угадывает.
Моё лицо каменеет, и я вижу в зеркале как глаза стекленеют. Я разворачиваюсь медленно.
Но Костя не смотрит на меня. Он смотрит на Марата.
Тот не двигается. Стоит у стойки с блокнотом, и его поза та же, и его лицо то же. Только он перестал писать. Ручка замерла над страницей.
И он смотрит на Костяна.
Молча. Неподвижно. Лицо расслаблено, губы чуть приоткрыты. Но его глаза за линзами стали другими. Серая радужка побледнела, зрачки сузились до точек, и в этих точках нет ничего: ни злости, ни раздражения, ни угрозы. Пустота. Тихая, стеклянная пустота, от которой по моим предплечьям бегут мурашки.
Плечи Костяна поднимаются к ушам, улыбка сползает.
— Чё, — бормочет он, и бравада дохнет, как свеча на ветру. — Чё ты…
Марат не отвечает. Просто смотрит.
Костян подбирает перчатки. Уходит к дальнему мешку. Быстро. Лёня и Тимур за ним.
Марат закрывает глаза.
Я вижу, как его пальцы на ручке белеют. Как мелкая дрожь проходит по предплечью, и чернильная линия на странице вибрирует. Его ноздри раздуваются от тяжёлого, контролируемого выдоха: четыре счёта внутрь, семь наружу.
Он давит это, вминает в себя. Закрывает блокнот. Убирает ручку в карман. Медленно, аккуратно, как будто он собирает себя по кусочкам. Каждый жест — кирпич в стене, которую Костян только что тряхнул.
Открывает глаза. Смотрит на меня.
— Лапы.
Пять часов. Зал заметно пустеет. Сегодня соревнования, мелкие, местные, на которые, как сказал Марат, «мы не размениваемся».
Остались мы, несколько гимнасток в дальнем конце зала и уборщица, которая гремит ведром где-то за дверями.
Он стоит передо мной с лапами у груди, и я бью серию: джеб, кросс, хук, лоу. Привычный ритм. Привычный звук. Кожа о кожу, хлопок, отдача, хлопок. Этот ритм стал нашим общим языком, безопаснее слов, потому что в ударах нельзя солгать и нельзя сказать лишнего.
Но сегодня ритм спотыкается.
Он ловит мои удары чуть позже, на долю секунды. Компенсирует телом — подставляет корпус, когда лапа не успевает, и мои кулаки входят не в щиток, а в его грудь через тонкий слой пены. Я чувствую его рёбра под перчаткой.
— Колено. Выше.
Бью. Мидл-кик, правая нога, подъём стопы в лапу. Чистый, с разворотом, с хрустом.
— Ещё.
Бью.
— Ещё.
Его голос опускается ниже с каждым «ещё», и от его голоса у меня в груди все вибрирует.
Он опускает лапы. Не командует «стоп». Просто опускает. Стоит передо мной, и пот стекает с его подбородка на ворот футболки, и его лицо осунувшееся, бледное, с мокрыми прядями, прилипшими ко лбу. В этом лице нет ничего от тренера.