— Афина решила, что жрица, — продолжает он. — виновата в осквернении храма. Не Посейдон. Медуза. Превратила ее волосы в змей. Прокляла взглядом, от которого всё живое обращается в камень. Изгнала. Когда Персей отрубил ей голову, Афина повесила её себе на щит.
Пауза.
— Как украшение.
— Хватит.
Слово вырывается до того, как я успеваю сжать зубы. Голос хриплый, тонкий, и я ненавижу его за эту тонкость.
Он замолкает. Сразу. Замолкает и сидит, и между нами полтора метра, и тишина, и гудение кондиционера.
Я дышу. Четыре счёта внутрь. Семь наружу. Вжимаю ладони в бетон. Горло сжимается, чем-то более плотным, чем слезы, более старым. Чем-то, что лежит во мне с тринадцати лет.
— Знаешь, что в этом мифе... — он запинается, как будто устал подбирать слова, — что меня бесит.
Молчу.
— Все помнят Медузу как чудовище. Как тварь, на которую нельзя смотреть. Никто не помнит, что её предала богиня, которой она посвятила жизнь. Что единственная защита, которую ей дали, была проклятьем. Убивать взглядом. Чтобы никто не подошёл близко. Никогда. И ее это не защитило.
Я чувствую подступающую к глазам влагу и запрокидываю голову, чтобы не заплакать.
— Боги, — произносит он, и в его голосе что-то рвётся, коротко и сухо, — слишком громкое название для горстки бессмертных лицемеров.
Тишина.
Он поднимается. Медленно разворачивается в полный рост, и я смотрю на его лицо, потому что он снова надо мной, и тень от его плеч ложится мне на лицо. Он стягивает очки. Движение скупое, сомнамбулическое: пальцы находят дужки по памяти, снимают. Без очков его лицо теряет последний слой. Скулы проступают резче, линия челюсти жёстче, и глаза, полуприкрытые усталыми веками, горят из-под ресниц серым немигающим светом, и в них поднимается то, что он давил весь день. Я вижу, как оно заливает радужку, и зрачки расширяются, и мягкие черты обостряются, и передо мной стоит не мой тренер, а то, что живёт под всем этим. Голодное, бездонное существо.
Он делает шаг ко мне. Второй. Я вжимаюсь в стену, бетон упирается в лопатки, и дальше некуда, и он останавливается в полуметре, и его тело перекрывает свет.
Он смотрит мне в глаза. Прямо. Без вежливости, без алгоритмов. Сырой, усталый, расколотый надвое взгляд, в котором пополам горят ярость и нежность, и я не могу определить, где кончается одна и начинается другая.
— Знаешь, что я думаю? Ей следовало подняться на этот грёбаный Олимп, — говорит он, и его голос еще ниже и глуше, — и перерезать глотку Афине. Посейдону. И каждому, кто встал бы у неё на пути.
Я стою и не понимаю, как человек, который говорит такие страшные вещи, может быть так пугающе притягателен.